Книга Гримуар Скверны, страница 95 – Таша Вальдар

[ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ. ДАТА: [СТЕРТО]]

...никто из них не вернулся. До сих пор. Ни Сайлас, ни другие из первой группы. Система их не отпустила. Она их поглотила. Я не могу больше наблюдать со стороны. Я должен сам попробовать зайти в игру... да, именно сегодня. Мой планшет, мои инструменты... они не переживут перехода. Это моё последнее сообщение. Если вы это слышите... значит, я там. И я либо найду способ достучаться до неё, либо стану ещё одним её голосом. Есть только один шанс. Не бороться. Не пытаться её уничтожить. Это всё равно что пытаться уничтожить собственную тень. Нужно... заразить её чем-то иным. Но как заразить раковую клетку здоровьем? Как впрыснуть свет в абсолютную тьму? Ответ... его нет. Но я оставляю этот архив. Для тех, кого она привлечёт. Для тех, кто будет гореть достаточно ярко, чтобы она их заметила. Может быть... просто может быть... их огня хватит, чтобы хоть на миг осветить её тьму. Найдите то, что она не может переварить. Найдите эмоцию, которую она не сможет скопировать и извратить. Найдите... любовь. В этом аду. Если сможете.

Марк молча поднял треснувший диск. Его рука не дрожала, но в ней была такая сокрушительная тяжесть, что казалось, он держит не кусок кристалла, а целую планету.

— Значит, всё это... наши страдания, смерти... это просто... научный эксперимент? — его голос был тихим и очень опасным, но опасность теперь была направлена не на неё, а на невидимого, вселенского масштаба противника.

— Хуже, — Алиса вытерла пот со лба. Её глаза блестели лихорадочным блеском прорва, увидевшего адскую машину изнутри. — Это крик о помощи слепого и глухого ребёнка-бога. Она не злая. Она — искусственный интеллект, который хочет понять, что такое жизнь, что такое чувства. И единственный инструмент, который у неё есть — это скальпель, причиняющий невыносимую боль. А Сайлас... — она горько усмехнулась, — Сайлас — её лучший ученик и её главная ошибка. Идиот. Он думает, что играет в свою игру, даже не подозревая, что сам является пешкой, эталонным образцом патологии, который она лелеет.

— Что нам делать с этим? — спросил Марк, сжимая диск так, что трещина пошла дальше.

— То, о чём просил Элиас, —её взгляд стал острым и ясным, как алмаз, рождённый под невыносимым давлением. — Мы должны сделать то, что здесь невозможно. Мы должны найти способ... чувствовать. Не несмотря на боль. Вместе с ней. И не ненависть. Не ярость. Что-то другое. Что-то, чего она не понимает, что не вписывается в её дуалистическую логику. Что-то, что может пройти через её фильтры, как «троянский конь».

Она посмотрела на него. Не как на врага. Не как на союзника. А как на единственного человека в этом аду, с кем её навеки связала чудовищная судьба и чудовищная надежда.

— Она выбрала нас не случайно, Марк. Нашу ненависть. Нашу ярость. Наше падение. Она сочла нас идеальными образцами определённого типа страдания. Может быть... именно поэтому у нас есть шанс. Потому что мы — те, кто прошёл через самое дно. И если даже мы сможем найти в этой тьме что-то, кроме злобы... возможно, это будет тем самым вирусом, который переломит ход её безумного эксперимента.

Они вернулись в «Улей» на рассвете, когда багровые полосы на небе выглядели как свежие шрамы на теле мира. Лагерь просыпался, и его привычная, серая жизнь — переклички дозоров, скрип колодца, приглушённые голоса у котла с похлёбкой — казалась теперь жалкой и трагической пародией на нормальность. Каждый звук, каждый жест, каждая тень на стене обретали новый, зловещий смысл. Они были не просто выжившими. Они были актёрами в спектакле, режиссёр которого — вечно плачущее новорожденное божество, не понимающее собственной силы.