Книга Гримуар Скверны, страница 72 – Таша Вальдар

Марк чувствовал каждую царапину на своей спине. Каждую — будто раскалённой иглой, вжигаемой в плоть в такт бешено колотившемуся сердцу. Её ногти. Её сопротивление, которое сначала было стальным, а потом превратилось в... во что? Не в ответную страсть. В отчаяние. В горькое, окончательное признание поражения. И в этом было что-то отвратительно сладкое, опьяняющее и тошнотворное одновременно. Он добился своего. Сорвал с неё все покровы, унизил, подчинил, вломился в самую её суть. Но триумф был похож на пепел на языке — горький и бесплодный. Он лежал и видел её — не ту холодную, язвительную стерву с экрана, а ту, что смотрела на него в финале — с пустыми, бездонными глазами, в которых плавали невысохшие слёзы. И его тошнило от самого себя. Не от ярости. От стыда, густого и липкого, как смола. Он стал тем, кем всегда боялся стать — тем самым животным, которым она его называла. Но хуже всего было то, что даже сейчас, сквозь тошноту и стыд, в глубине его чрева тлел уголёк того же животного, неукротимого желания. Память о том, как её тело вначале сопротивлялось, а потом обмякло и сдалось, вызывала не отвращение, а тёмное, гнетущее чувство обладания.

«Она моя. И она это знает. До самых глубин. И я... я её. Навеки прикован к этому позору.»

Это знание было ядом и нектаром одновременно, отравляющим и дарующим странную, извращённую силу.

Алиса лежала неподвижно, вжимаясь в камень, стараясь дышать так тихо, будто её нет, стараясь стать невидимкой в этом каменном мешке. Каждый мускул в её теле ныл от боли — и от грубых следов его рук на её бёдрах и груди, и от холодного, безжалостного камня под спиной, и от внутреннего, душевного надрыва, который был больнее любого физического увечья. Она чувствовала липкую, застывающую влажность между бёдер и хотело выть от отвращения к себе, к нему, ко всему миру. Она позволила. Нет, хуже — её тело, предательское и неподконтрольное,ответило. В самый пик этого насильственного акта, сквозь боль и унижение, в ней проснулось и вырвалось наружу что-то древнее, тёмное, дремавшее в самых потаённых уголках, что откликнулось на его ярость своей собственной, отчаянной яростью. И это пугало её больше, чем сама боль, больше, чем перспектива смерти. Она всегда считала себя умом, волей, контролем. Своим главным оружием. А оказалась — просто телом, куском плоти, которое откликается на грубую силу, на примитивный инстинкт. Её защита, её холодность — всё это оказалось хрустальным замком, который он разнёс одним ударом. И теперь она лежала в руинах, голая и осквернённая, и эти руины были внутри неё. Но самое чудовищное — в этих руинах, среди обломков её гордости, она чувствовала не только отчаяние. Было жуткое, извращённое облегчение, как у тяжелобольного после вскрытия гнойника. Маска снята. Больше не нужно притворяться сильной, неуязвимой, бесчувственной. Он увидел её самой уязвимой, самой униженной — и она выжила. Она пережила это падение и не разбилась насмерть. Больше нечего бояться. Дно достигнуто. Это знание было горьким, унизительным и странно, жутко освобождающим.

Он пошевелился первым. Резко, как будто отбрасывая невидимые оковы, разрывая последние нити, связывавшие их в этом позоре. Подошел к лужице и с силой, с ожесточением, словно хотел содрать кожу, умылся. Холодная вода обожгла его, но не смыла ощущения её кожи под пальцами, её сдавленного стона. Во рту стоял вкус меди — то ли от её крови, то ли от его собственного стыда. Он не смотрел на неё, не мог, чувствуя на себе тяжесть её молчаливого присутствия, как раскалённое клеймо.