Книга О чем смеется Персефона, страница 96 – Йана Бориз

– Лидия Павловна, у меня тяжело на душе и решительно не с кем поговорить, – воинственно начала она. – Кимуля совсем от рук отбился, хочет по окончании в Москву. Как же нам его удержать?!

– Вы же знаете, Тамила Ипполитовна, что еще со времен чеховских сестер русское дворянство мечтает о Москве. Что же тут удивительного?

Хозяйка оставила нетронутый чай и подошла к окну. В небе шло противостояние ястреба с ветром. Птица расправила могучие крылья, но с места не двигалась. Стихия выставила невидимый заслон и держала его железным щитом. Ястреб же мог сменить тактику и нырнуть под поток, но не желал идти на уступки. Он махал и махал сильнее и чаще, ветер не усиливался и не успокаивался, притворялся, что ему вообще нет дела до живых существ… А почему, собственно, притворялся? Он и в самом деле не замечал их.

Тамила тяжело вздохнула и отвернулась от окна:

– Да не умеет он держать язык за зубами, говорун несмышленый, петушок… Нельзя ему туда, сразу и решительно попадет на прицел. А Степану этот цирк – ну сущий цирк! – Она всплеснула руками, уронила со стола ложечку, наклонилась, чтобы поднять, но Лидочка ее опередила: достала из-под стола, убрала в мойку, подала чистую и принялась перекладывать высушенные приборы в ящик буфета.

Киму исполнилось шестнадцать, он собирался стать цирковым артистом, пропадал дотемна на репетициях, жонглировал чем придется, стоял на голове, крутился, как заводной патефон, – готовился исполнить мечту. Обязательная семилетка уже за плечами плюс еще два верхних класса, осталось отучиться последний год, и карман отяжелеет аттестатом зрелости. Конечно, Степан Гаврилович видел сына не иначе как офицером. На худой конец, можно ученым, или инженером, или дипломатом, но никак не циркачом. О таком даже помыслить нельзя! Над губой уже солидные усики, а на устах только детские разговоры о цирке. Но кто же мог подсказать, как отбить одну охоту и поселить на ее место другую?

Лидия ответила хозяйке, не отвлекаясь от своего ложечного королевства:

– Запереть его нельзя, только уговорами.

– Нет, не слушает. Надо решительно ехать с ним. Следить за каждым шагом.

– Ого-го! Опять переезд?

– Самой тошно. Однако я смогу наконец свидеться с матушкой, познакомить с детьми, помириться, быть может.

– Но вы можете и просто так съездить… – Лидию удивляло, почему Тамила Ипполитовна не проведает мать. Вдруг той уже недолго осталось, а единственная дочь не выкроила и недельки.

– Нет-нет. Специально – это совсем не то. Меня ведь не приглашали. Нагрянуть без зова – моветон.

Лида помялась и дежурно предложила самой побеседовать с Кимом, ведь бывало, что из чужих уст неприятная правда звучала голосистей.

– Но я не об этом хотела с вами… – Мила запнулась, схватилась за уголки шейного платка – верный признак тяжелого разговора. – Видите ли, Лидия Павловна, Гнатушка наш решительно вырос, да и Владе уже тринадцать.

– Я знаю. – Упоминание Игната в любом контексте отзывалось тревожным сердцебиением, вроде по-научному это называлось аритмией, но сама Лидочка считала просто материнством.

– Вы же понимаете меня? Я боюсь, как бы между ними не зародилось… ненужного. С самых пеленок вместе, друзья детских игр. Это часто становится решительно другим, болезненным. Я замечаю: что-то проскальзывает, какое-то кокетство или интрига. Наверное, они от нас скрывают… Вы ведь знаете нашу Владку: она девочка своенравная, избалованная. Ей запросто поиграть во взрослую, устроить драму. Тринадцать лет – решительно несносный возраст, вроде еще дурочка, а страсти кипят совсем недетские. Ну вы меня понимаете?