Книга О чем смеется Персефона, страница 99 – Йана Бориз

Дневное тепло оказалось напускным, вечер нагнал прохлады и поднял с реки сырость. Лидочка продрогла в легком пальтишке и все время порывалась снять с себя шарф и укутать Игната поверх куртки. Эта вещь в прошлом принадлежала Киму, добротное сукно на сатиновом подкладе, но ворот нараспашку, как у взрослых. Операция с шарфом провалилась, вредный подросток уворачивался от него, как от змеи, что намеревалась укусить или задушить. Тогда мать ускорила шаг, но никто не поспешил ей вдогонку. Пришлось снова притормозить, хромать, как ворона с подбитым крылом. Они шли молча, случайными тенями скользили мимо фонарей, и почему-то ей казалось неправильным взять сына под руку.

Когда щелкнул входной замок, впуская их домой, в квартире наевшимся до отвала котом разлеглась тишина. Ясно: поминки плавно перетекли в вечеринку, Ким отправился смущать девчат своими цирковыми трюками, а Влада небось читала. Девочка редко куда-то ходила одна, все больше с Игнатом. Так и оказалось.

– Привет! – Миленькое кареглазое личико высунулось из спальни. Ясная улыбка, приветливый взгляд, руки расставила в стороны, уперла в дверной косяк, как будто собиралась накинуться на прибывших, обнять со всей мочи, а пока просто набиралась сил.

– Привет, – буркнул Игнат и ушел к себе, зло хлопнув дверью.

Лида осталась в прихожей и ответила скупым пожатием плеч на немой вопрос. Нет уж, с нее хватит, пусть с царевной Тамила Ипполитовна разговаривает сама.

То ли от переживаний, то ли все-таки от пробившей насквозь прохлады начался озноб, разболелась голова. Она заварила чай с малиной, выпила огромную кружку, накрыла ужин, а сама легла спать не поев. Назавтра встала поздно, проспала сборы в школу и проводы Чумкова в гарнизон. Когда Лидочка вышла в кухню, Тамила Ипполитовна жизнерадостно собиралась к портнихе заказывать новое платье для именин, из этого следовало, что за ночь не произошло никаких катастроф семейного масштаба. Это хорошо. Лидия выдохнула остатки сна и принялась планировать обычный день с обедом, уборкой и штопкой.

* * *

Изнеженная несерьезными азиатскими зимами Тамила плохо приноравливалась к климату среднеевропейской полосы. По приезде она сразу заболела и теперь укуталась в свой непревзойденный оренбургский платок, а на ноги некстати надела легкие туфли вместо плотных сапожек и увязала в грязной каше-размазяше. Баронская дочь и офицерская жена только выглядела жизнерадостной, чтобы не давать Лидии Павловне повода для переживаний. На душе скребли кошки, сразу три: Степан и его служба, Ким и его цирк, Влада и ее влюбленность. Мужу помочь не в ее силах, а дети – да, защищать и оберегать их – это больше, чем просто желание, это прямой долг.

Все население квартиры – Лидия Павловна, Игнат, Ким, Влада, сам Степан Гаврилович – думало, что мать больше любила мальчика, а отец – девочку, но ошибались. Когда Мила думала про сына, внутри начинался радостный летний ливень, пусть не без грозы, но очищающий, бодрящий. Когда она думала про дочь, в груди поднималось и ширилось облако – нежное и в то же время пасмурное. Такое опасно трогать, чтобы не улетело. Да, Ким дурачился со своей цирковой идеей, она злилась на него, отчитывала, но материнское сердце безошибочно определяло, что ее слова не били по больному, не ранили, да и вообще не задевали. Он пропускал их мимо. Хорошо или дурно, но сыну словами не навредить, он цельный, как зернышко, и устойчивый, как неваляшка.