Книга О чем смеется Персефона, страница 92 – Йана Бориз

Турсын все сидел у себя в каморке злой и сонный. Он знал по опыту, что всех пойманных придется отпустить, потом еще раз поймать и снова отпустить. Это не бандиты или контра, иначе зачем бабы и детишки? Они просто бродяги, неучтенные советской властью дармоеды. Таких немало расплодилось по лесам и степям. История началась еще при царе: кто не желал платить подати, просто уходил и терялся. Их никто не искал, потому что незачем: сегодня изловишь, застращаешь, приведешь в околоток, а завтра снова утекут росой в канаву. Не сажать же всех в острог! С революцией их стало больше: аксакалы не желали отдавать сыновей войне, не понимали, за кого биться и умирать, зачем. Трусы! Комиссар не переваривал таковских, потому и называл их всех чохом бандавошками.

Что же до раненой, то надо хорошенько расфасовывать: свиное дерьмо в одну сторону, куриный помет – в другую. Вроде ничего совсем уж, а взгляни иначе – кряк. Про Чумкова уже отписана положительная реляция. Если сейчас телега развернется и придавит нового комполка, то, получится, Бахадуров невнимательный, легкомысленный, совсем без чуйки. В пылу повстанческих подвигов и братоубийственной резни такие мелочи еще позволялись, однако нынче громы стихли, советская власть дала обет защищать своих подданных. Из подобного махусенького приключеньица может разгореться огромная провокация, в которой сгорят и Степан со своей бриллиантовой Милой, и не успевший обзавестись семьей Турсын. Он тяжко вздохнул и выпил залпом сразу два стакана тепловатой, отдававшей закисью воды: как ни раскладывай, а лучше бы убить эту ненормальную бабу, закопать под какой-нибудь сосной и забыть, как пьяный бред.

Ему жутко хотелось спать, и совсем не было настроения никого убивать. Но откладывать – все равно что профукать. Вот-вот объявится ее родня, начнется скандал. Про такие вещи надлежало докладывать молниеносно, чтобы хабар не разбежался по закоулкам. А он все сидел, курил, гадал, мусолил одно и то же по десятому кругу. Если она из порядочных, надо заступаться и крушить Степана, если из побирушек – можно замять, припугнуть. Все зависело от того, кто за ней явится.

Так и не решив, что и как отписать наверх, Турсын завалился на стоявшую тут же кушетку и отчаянно проспал аж двенадцать часов. Его разбудили хлопоты, и до самой ночи не нашлось времени ни наябедничать на Степана Гавриловича, ни прокрасться к нему домой и придушить раненую бабенку.

Прошел второй день, никто не доносил о пропавшей в окрестностях худощавой русской женщине. Начался и закончился третий. Утром четвертого дня Чумков сообщил, что раненая пришла в себя и молчит – очевидно, напугана. На пятый день Турсын понял, что бездарно прошляпил все время, теперь с него самого придирчиво спросят, почему так долго молчал. Он отправлял посыльных в соседние села с пустяковыми порученьицами, наказывал опрашивать про все подряд, особенно про бродяг. Курьеры возвращались без улова. Минула неделя. Он очередной раз клял себя распоследними словами за промедление, когда в дверь постучал Степан Гаврилович:

– Слышь, Турсын, ты про нашу раненую что отписал?

– Как бы ничего, да.

– Это как так?

– А-а-а! – Бахадуров безнадежно махнул рукой и не ответил. Таким, как командир, все равно не понять.

– Тут такой свистоморок: родня ее не объявится. Мы можем выдать ее за одну из этих балбесок – ну, бандавошек, – и получить для нее новые документы?