Книга О чем смеется Персефона, страница 49 – Йана Бориз

По переулкам пришлось плутать долго и озираючись: там устроили баррикады, в окнах торчали дула и штыки, ходили патрули, лязгала железом невидимая драка. В каждую подворотню приходилось сначала заглядывать, а потом уж заскакивать, как в убегающий трамвай. Уже на прямой к дому Тамила остановилась и кратко прорепетировала слова для матери. Получилась шинкованная капуста. Она выкинула все заготовки и принялась строгать заново. Надо начать с того письма Мирры. Ведь maman вскрыла не ей адресованное послание, устроила скандал, а самой эпистолы так и не отдала. Вот и будет повод для визита. Вдруг приходила и еще какая корреспонденция? Вдруг Мирра действительно вернулась в Москву и тогда можно искать у нее поддержки? Или подруга пригласит погостить? В любом случае поможет советом.

Дверь долго оставалась безучастной к требовательному звонку. Тамила теряла терпение, переминалась и несколько раз подняла кулачок, чтобы постучать. Наконец в глубине квартиры почудились шаги. Скоро самое противное. Виниться и каяться – хуже нет. Она ни за что не станет умолять о прощении, просто испросит позволения пожить в своей комнатке. Дальнейшее будет зависеть от реплик матери.

Противно заскрежетал недавно пришпиленный засов, щелкнул замок. Она надела на лицо самую беспечную улыбку из арсенала и прокашлялась, чтобы придать голосу легковесной мелодичности.

На пороге стоял незнакомый мужлан в отцовской – Тамила отлично ее помнила! – сорочке. Незнакомец не посчитал нужным заправляться в галифе, и правильно: штаны просились в стирку, а еще лучше – на помойку.

– Их-ма! Кака тут краля! – Мордастый здоровяк, с яблоком вместо подбородка, с липкими глазами цвета навозной мухи – жгуче-зелеными, – с рыжими волосками на толстых пальцах, бесстыдно осматривал Тамилу, не впуская в ее же квартиру.

– Простите великодушно, могу я видеть госпожу Осинскую? Аполлинарию Модестовну?

– Зачем тебе она? Я ведь есть. А больше никого. Давай заходь, покувыркаемся. – Он распахнул дверь пошире, осклабился и вытянул приглашающим жестом пятнистую, местами проржавевшую ладонь.

– Вы меня с кем-то спутали. Я желаю видеть хозяйку.

– Их-ма! Прошло ее времечко, теперь лучше с нами дружбу водить. Заходь, говорю тебе! – Мордастый протянул руку, намереваясь схватить Тамилин рукав и втянуть.

За его спиной мерцала полиролью знакомая тумбочка, на стене друг над другом висели две акварели с солдатами. Такие любил писать знаменитый Верещагин, они из восточного похода. Работы, конечно, не его прославленной кисти, просто какой-то старательный ученик вычертил никогда не виданные желтые холмы и стелющийся по ним зной. Нижний вояка походил на Степана, такой же темнокудрый, простой, нараспашку ветру, жизни, всему новому.

– Так Аполлинария Модестовна здесь больше не проживают?

– Еще как проживают! Заходь-заходь! Вместе подождем, повеселимся. Жалеть не будешь! – Он хитро подмигнул, навозная муха левого глаза полетела в сторону лестницы, грозя испачкать липким и мерзотным.

– Пожалуй, я пойду. – Она резко развернулась и сбежала вниз.

Что такое приключилось? Кто этот нахал? Почему сегодня ей встречались одни грубияны? Что с матерью?

Оказавшись во дворе, Тамила стала озираться в поисках знакомых лиц. Повезло с первой попытки: из углового окна высунулась кудрявая Сонечка – гувернантка малышей Семизоровых, которая водила дружбу с Олимпиадой.