Книга О чем смеется Персефона, страница 118 – Йана Бориз

Он все-таки помог с пожитками и вызнал, что это вещи сестры господина Славского, а хозяйка ног и пацан – его дети, которые ездили на лето с теткой в экспедицию. И еще что комнаты выделены для двух семей, но фактически Славские бытовали одни, так как отцовская сестра и ее муж выбрали романтическую профессию геологов и вечно отсутствовали по месту прописки.

– А вы откуда здесь? – спросила длинноногая нимфа, когда узлы перекочевали в дом, а грузовичок уехал.

Он все подробно про себя рассказал, немного приукрасив. Дело в том, что умопомрачительными были не только ноги, но и плечики, по-балетному вытянутая шея, жемчужины позвонков в вырезе сарафана, родинка пониже правого уха и само ушко с сережкой-бабочкой – удивительной формы печеньице, взял бы и надкусил. Глаза сияли спелыми сладкими финиками – теплые, тягучие, многообещающие. Крупный рельефный рот улыбался, чуть длинноватый нос не портил лица, а добавлял ему утонченности. А перед подъездом кто-то заботливый посадил мяту, она издавала тоненький аромат ни к чему не обязывавшего счастья.

– Ярослава – это Слава?

– Нет. Яся. Потому что у нас дома все Славы. Папа – Мстислав, брат – Святослав, а фамилия наша – Славские.

– Я так и подумал. Когда вы переехали? И откуда?

– Из Новосибирска. Папу перевели по работе. Уже третий год.

– И кто у нас папа? – Он знал ответ, спросил просто так, чтобы не молчать и не выглядеть дурачком.

– Инженер. Тс-с… У него важная работа…

– О как!

– На самом деле я пошутила, фамилия у нас Бесславные.

– Да какая разница! – Ким махнул рукой и наконец отважился «тыкнуть»: – Ты учишься или работаешь?

– Поступаю. Вернее, уже поступила. В мед.

– А я провалил! – Он махнул рукой и состроил свою фирменную гримаску забавного неудачника.

С того дня Аполлинарии Модестовне не требовалось гулять в сквере на Якиманке или сидеть на лавочке перед Третьяковкой. Внук стал проводить у нее еще больше времени, но сомнительные барышни больше не мелькали розовыми коленками. Он даже не спешил после смены на свои цирковые экзерсисы, приходил не в дурацких клетчатых штанах, а в двойке хорошего сукна, в накрахмаленной рубашке и с ровненькими стрелками на брюках. К провокационным разговорам он больше не стремился, зато стал много читать. Придет, уляжется на дедовский диван, раскроет томик Чехова или Мопассана и ждет, пока в коридоре не пропоет сопрано:

– Мам, пап, я пришла.

Это Яся пела не для родни, она тоже знала, кто читал Чехова после смены.

Сосед Валерка раскусил их в самом начале, а Ясина мама Людмила Савельевна без вопросов ставила на стол лишнюю чайную пару. Аполлинария Модестовна тоже лицемерно одобрила его выбор:

– Ну что ж, умная и красивая девочка, батюшка в важных научных чинах, культурные люди.

В глубине души она по-прежнему считала, что в семнадцать слишком рано выбирать спутницу на всю жизнь, но такое в этих стенах уже проходили и вторично наступать на грабли никто не собирался. Ругать его есть кому – заботливой мамаше и стоеросовому папаше, а бабушке надлежит проявлять сердечность и радоваться. Так что если ее любимчик хочет именно такого счастья, то пусть им станет Ярослава.

Их роман поспел вместе с поздней антоновкой, заалел нежным румянцем, накрыл, как у Бунина, запахом меда и осенней свежести. Они беззастенчиво требушили золотой прах в Сокольниках, ели одно эскимо на двоих, запрыгивали на подножки трамваев, бросали камешки в терпеливую реку. Яся умела великолепно слушать, вовремя переспрашивая и кивая. Ким не стыдился вспоминать для нее, как кочевал по гарнизонам вслед за отцом, как жил в интернатах и каждую ночь ждал, что ему, как новенькому, устроят темную, как влюбился в одноклассницу Зулейху и таскал за ней портфель. После ноябрьских праздников он признался сначала себе, а потом и ей, что влюблен. Ярослава ничего не ответила, только потеплела сладкими финиковыми глазами и опустила точеный подбородок в шерстяное гнездо шарфа. Он знал, что им досталось одно чудо на двоих, видел, как ждала его по вечерам отдернутая шторка на окне Славских, как плясали ее длиннющие ресницы, как задерживалась в его руке ее гладкая ладошка со шрамом поперек линии судьбы.