Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Расставшись с девичеством, Мила Чумкова ни разу не музицировала и детей своих не отдавала на растерзание. Отсутствие слуха – это не беда, по крайней мере не повод для ежедневной каторги. Счастливой можно стать и не музицируя. Она отправила вон просочившиеся из прошлого голоса и позвонила два раза, как предписывала табличка. Придуманные для встречи слова тоже куда-то подевались. Какой лад задаст maman, в том и исполнится очередная сонатина. Аполлинария Модестовна открыла сразу – ждала. Она поседела, ссохлась и походила на антикварную вешалку – дорогую, но временно забытую в чулане вещь. Тонкая ниточка губ едва дрогнула в улыбке, глаза цвета вареной говядины внимательно осмотрели дочь с головы до ног, удовлетворились увиденным. – Какая неожиданность! Добро пожаловать! – А вот голос почти не изменился, во всяком случае, Тамила его таким и помнила – холодным, неискренним. – Мама! Какая ты стала! – вырвалось нечаянно и неуместно. Она не заметила, что обратилась к матери на «ты» и без привычного maman. – Фи, эти коммуняки вам все воспитание отбили, как я погляжу. – Простите, мадам, за простое обращение. У нас теперь решительно иной этикет. – Этикет всегда один, и он непогрешим. Жива, как видите. – Баронесса не раскрыла объятий, не потеплела взглядом. Она молча повернулась и пошла в глубь квартиры, блудная дочь последовала за ней. О прошлом ни слова… Тамила медленно скользила за матерью, в животе ухало и ныло, новое платье теснило, хотелось распустить поясок. Коридор сузился, приняв на поруки старый шкаф с ситцевыми шторками, трюмо без одного уха и две тумбы из разных опер. Одна была повыше и повезучей: ее некогда покрывал желтый лак. Зато вторая попозже родилась, хоть ее просто покрасили, как пол в больнице. Все комнатные двери плотно прилипли к своим косякам, оглохли, закрыли рты на разнородные замки. На отцовском кабинете висели детские рисунки, гостиная сменила благородно оплетенное стекло на грубую фанеру. Стены недавно переоделись в новые обои – рябая охра. Они не успели запачкаться или залосниться, но все равно выглядели недовольными – наверное, хотели ярких цветов. На пороге ее собственной комнаты сперло дыхание: именно оттуда доносились муки славного Моцарта. Рука сама собой потянулась, но вовремя сменила маршрут и просто приласкала крючок от старого светильника. За углом рядом с уборной висели клетчатые шторки, за ними угадывались полки, сбоку торчало обмылком ушко унитазного стульчака. Она не удержалась и зацепила мизинцем занавеску, подглядев в тайники коммунального быта. Оказалось, что там не один стульчак, а множество, посчитать не удалось. Со стороны кухни пахло не стряпней, а стиркой. Туда вели кошачьи следы жира, паркет в том направлении темнел и смотрелся помоложе. В остальном пространстве он белел сухими вытертостями, точно как его потускневшая хозяйка. Между бывшими помещениями для няни и горничной лежал кучей какой-то летописный мусор: стопки газет и старых тетрадей. Тамила испугалась, как бы среди них не оказалось ее собственных. Под ноги выпрыгнул поздороваться мячик, за ним мальчик в криво застегнутой рубашонке цвета помрачения рассудка. Ребенок обмахнул их неприязненным взглядом, но не соизволил даже кивнуть. Чья-то улыбка блеснула желтым зубом в двери чулана и тут же заслонилась развешенным внутри бельем. Эта коммуналка напоминала разрезанный пирог: каждый кусок на отдельной тарелке, и нет уже ни красоты, ни первоначального стройного замысла, ни умелого защипа по краю, начинка и та неравномерно сбилась, вываливалась из торцов. Нет, такую квартиру она не любила и не вспоминала, ее детство прошло в другой. Тамила запретила себе ностальгию, напустила в лицо прохлады, как велели правила хорошего тона. |