Книга О чем смеется Персефона, страница 108 – Йана Бориз

Москву затопило половодье строительства; хаотичная, патриархальная, исконно русская столица становилась незнакомой модницей в дерзких одеждах. Тракты, расширяясь, превращались в магистрали, стены нового канала обрастали камнем, берега протягивали друг другу веточки мостов, дома передвигались по городу, как стадо по велению пастуха. Усиленно рылось метро – помпезное, величавое, в мраморе, скульптурах и мозаиках, провозглашавшее победу новых людей, к которым многие москвичи так и не научились себя причислять. Современные строения удивляли, но старые нравились больше. Коммунисты, не жалеючи человеческого племени, не сочувствовали и городу: сломали построенную Петром Великим Сухаревскую башню, закрыли рынок, на его месте повесили какую-то доску с деревенскими ряхами, но и ту потом сняли и спровадили в небытие. Православная Москва тихо умирала под красным флагом, в церковь сходить и помолиться стало сродни бунту, на который баронесса не замахивалась – она и прежде не отличалась особой набожностью. Народ прибывал со всех концов огромной страны, толпы приезжих пугали, все чаще вспоминалась драгоценная шкатулочка на берегу Волги, где недоеная корова познакомила маленькую Полли с ее Ипполитом.

В письмах к дочери Аполлинария Модестовна старалась передать все, что творилось за окном и в ее собственной душе, но выходило скверно, бесталанно, будто бы она критиковала и метро, и высотки, и ставшую судоходной реку. Это ведь не так, она хвалила, просто тосковала об истончавшейся, улетавшей с заводскими дымами исконности. Наверное, она просто стала старой, но об этом писать не comme il faut[25]. За десять лет писем отправлено двести шестнадцать, а получено сто восемьдесят пять; правда, они все похожи одно на другое, но мать все равно их считала и складывала, ни одного не выкинула. Ее досуг скрашивали книги, и раз в пару месяцев забегала Мотька посплетничать про своих подросших детей.

Ничто не предвещало перемен, пока весной тридцать девятого в очередном благопристойном письме Тамила не упомянула о скором переезде в Москву. Ее супруг получил двухгодичную командировку на курсы при Военной академии Генштаба РККА. Аполлинария Модестовна не спала три ночи подряд и в конце концов убедила себя, что это неправда. Так оказалось терпимее. Она не верила, что снова увидит свою Тасеньку, обнимет внуков. Иначе выходило, что счастливую старость не придумали книжники в утешение одиноким вдовам.

Не придумали. Зря испереживалась прежняя баронесса. Степан Гаврилович в очередной раз попрощался громкой пьянкой с гарнизонным братством и велел грузить багаж в полуторку. Ему исполнилось сорок четыре – самый командирский возраст, когда опыт уже прибыл, а энергии еще хоть отбавляй, сын окончил школу и рвался в цирк, жена по-прежнему была единственной и желанной, дочь радовала хорошими отметками и огорчала дурным характером.

В столице им отдали в распоряжение просторную и – главное – отдельную трехкомнатную квартиру в новом здании на Чистопрудном, по соседству со знаменитым домом с животными. На этот раз Лидия поселилась отдельно. Ее удалось определить вахтером в рабочее общежитие, там нашлась и комнатка, но ни работать по-настоящему, ни получать оклад никто не заставлял. На деньги у коменданта имелись собственные виды, а на проходной дежурили поочередно сами обитатели общежития, правда, они ни сном ни духом не подозревали, что место завизировано в ведомостях как платное.