Книга Сияние во тьме, страница 71 – Клайв Баркер, Джек Кетчам, Стивен Кинг, и др.

Несколько долгих минут его сердце глухо билось, но я не волновался: этого сквозь стену не услышать. Наконец оно смолкло. Старик умер. Я поднял кровать и осмотрел труп. Да, он был мертвее мертвого. Я положил руку ему на грудь и не убирал ее несколько минут. Ни звука. С ним было покончено: его глаз больше не потревожит меня.

Если вы все еще считаете меня сумасшедшим, то передумаете, когда я расскажу вам, с какими предосторожностями прятал тело. Ночь подходила к концу, и я работал быстро и тихо. Расчленил труп. Отрезал голову, руки и ноги.

Затем я поднял три половицы в комнате и спрятал останки между брусьями. Возвратил доски на место, так аккуратно и ловко, что ни один глаз на свете – даже глаз старика – не заметил бы ничего дурного. Не осталось ни пятен, ни крови.

Я проявил крайнюю осторожность – все утекло в таз, ха, ха!

Когда мои труды завершились, было четыре утра, а за окном – темно, как в могиле. Зазвонил колокол, и во входную дверь постучали. Я спустился, чтобы открыть с легким сердцем, ведь теперь бояться было нечего. Вошли трое мужчин, любезно объяснив, что они за полиции. Сосед услышал крик среди ночи, заподозрил неладное и сообщил об этом в участок. Они (полицейские) должны осмотреть дом.

Я улыбнулся, ведь бояться было нечего, и попросил джентльменов следовать за мной. Крик, сказал я, был моим. Мне приснился кошмар. Старик, добавил я, уехал за город. Я провел их по дому и попросил, чтобы они хорошенько его осмотрели. Наконец, мы вошли в комнату старика. Я показал им его сокровища – на месте, не тронутые. Опьяненный триумфом, я принес в комнату кресла, предложил слугам закона отдохнуть и, в безумной дерзости, сел прямо над телом жертвы.

Полицейские были довольны. Мои манеры убедили их. Я вел себя совершенно непринужденно. Они сидели, обмениваясь пустячными фразами, а я с радостью им поддакивал. Но вскоре меня охватила слабость, и мне захотелось их выдворить. Голова болела, в ушах звенело, а мои гости сидели и болтали. Шум обретал ясность, длился, усиливался. Чтобы заглушить его, я говорил все быстрее, но он не смолкал и становился четче, пока, наконец, меня не осенило: звук был не в моей голове.

Без сомнения, я побледнел как смерть, но болтал еще развязнее и громче, хотя шум нарастал. Что мне оставалось? Это был мертвый, глухой, быстрый звук, какой издают стрелки часов, обернутые ватой. Дыхание застряло у меня в горле, но полицейские ничего не услышали. Слова слетали с моих губ быстро и яростно, а шум все усиливался. Я вскочил и принялся громко спорить о мелочах, лихорадочно жестикулируя, но грохот рос. Почему они не уйдут? Я расхаживал по комнате, топал ногами, делал вид, будто их замечания разгневали меня, но шум поднимался. Боже! Что мне оставалось? Я брызгал слюной, буйствовал, осыпал их проклятиями. Схватил свое кресло и обрушил его на половицы, но шум нарастал – неумолимо и страшно усиливался. Становился громче, громче, громче, а мужчины болтали и улыбались. Неужели они ничего не слышали? Боже правый, нет, нет! Конечно, слышали, подозревали, знали и насмехались над моим ужасом! Так думал я тогда, так думаю и сейчас. Ад был бы лучше этой агонии! Любая мука – легче этого издевательства! Я не мог больше видеть их лживые улыбки, и почувствовал, что должен закричать или умру! И снова – стук – громче, громче, громче, громче!