Книга Сияние во тьме, страница 69 – Клайв Баркер, Джек Кетчам, Стивен Кинг, и др.

Когда они скользили по кольцу за Поездом-призраком, Стоун взглянул в проход между балаганчиками, где он, как ему казалось, видел работников.

С неба лился лунный свет, и он понял, что там стояли мешки – кивали и корчились на ветру. Затем соседнее сиденье выплыло из тени, и он опустил глаза.

Рядом с ним сидела съежившаяся фигура с поднятым капюшоном – поблекшую куртку и штаны украшали разноцветные полосы и заплатки, потемневшие в бледных лучах луны. Голова почти касалась его плеча, руки висели вдоль тела. Ноги слабо постукивали по металлическому полу. Отшатнувшись, Стоун потянулся к передней части вагончика, чтобы встать, и голова фигуры запрокинулась.

Он зажмурился. А когда отважился посмотреть на спутника, увидел под капюшоном белый тряпичный овал, черные крестики вместо глаз, стежки в кривом полумесяце рта – ухмыляющееся вышитое лицо.

Стоун осознал, что вагончик не остановился, даже не сбавил скорость, вновь нырнув в чрево Поезда-призрака, и не сразу заметил, что фигура взяла его за руку.

Это правда, я был и остаюсь чрезвычайно, ужасно нервным, но скажете ли вы, что меня поразило безумие? Болезнь усилила мои чувства – не разрушила, не притупила их. Сильнее всего обострился слух. Я слышал все на небе и на земле и, конечно, многое из того, что творилось в аду. Разве можно назвать меня безумным? Обратите же внимание, как здраво и спокойно поведаю я свою историю.

Нельзя сказать, когда эта идея пришла мне в голову, но однажды возникнув, она не оставляла меня ни днем, ни ночью. Мотива не было. Ненависти не было. Я любил этого старика. Он не делал мне зла. Он никогда меня не оскорблял. Я не желал его золота. Думаю, всему виной его глаз. Да, это так! У него был один глаз – глаз стервятника, – бледно-голубой, затянутый пленкой. Каждый раз, когда он смотрел на меня, кровь стыла в жилах, и постепенно – со временем – я решил убить старика и навек избавить себя от этого взгляда.

Вот и все. Вы думаете, я сумасшедший. Безумцы не отвечают за свои действия, но видели бы вы меня. Поглядели бы на хитрость, с которой я это устроил, – на осторожность и предусмотрительность, на притворство, с коими я приступил к исполнению своего замысла! Никогда я не был столь добр к старику, как в неделю, предшествующую убийству. Раз за разом – среди ночи – я отодвигал засов на его двери и открывал ее – тихо-тихо! Когда щель становилась достаточно широкой, я просовывал внутрь темный фонарь, полностью задрапированный – так, чтобы наружу не вырвалось ни лучика, – а затем и голову. О, вы бы рассмеялись, увидев, с какой осторожностью я проделывал это, двигаясь медленно, мучительно медленно, не желая будить старика. Мне потребовался час, чтобы просунуть голову внутрь и увидеть его, лежащего на кровати. Ха! Разве безумец может быть столь хитер? А потом, когда моя голова оказалась в комнате, я аккуратно снял ткань с фонаря – тихо и осторожно (ибо дверные петли скрипели) открыл его так, чтобы единственный тонкий луч падал прямо на хищное око. Я проделывал это семь долгих ночей – всякий раз в кромешной тьме, – но оно было закрыто, а мои старания – тщетны, ведь злил меня не старик, а его дурной глаз. По утрам – на заре – я бодро входил в его комнату и приветливо с ним заговаривал – обращался по имени и спрашивал, как ему спалось. Старик был бы очень прозорлив, заподозри он, что каждую ночь – ровно в двенадцать – я слежу за его сном.