Книга Сияние во тьме, страница 70 – Клайв Баркер, Джек Кетчам, Стивен Кинг, и др.

Во время восьмого визита я открывал дверь еще осторожнее. Минутная стрелка на часах двигалась быстрее, чем моя рука. В ту ночь я просто упивался властью и собственной дальновидностью. Мне едва удавалось сдержать восторг. Подумать только, я стоял совсем рядом, понемногу открывая дверь, а ему даже не снились мои черные дела и мысли. Смешок слетел с моих губ, и, видимо, он услышал его, ибо содрогнулся, словно от ужаса. Вы, наверное, подумали, что мне пришлось отступить. Нет. В его комнате царила кромешная, густая как смола тьма (ставни были заперты из страха перед ворами), и, понимая, что он не увидит зазора между косяком и дверью, я продолжил медленно налегать на нее.

Просунув голову внутрь, я хотел открыть фонарь, но задел большим пальцем жестяную застежку. Старик подскочил на постели и воскликнул:

– Кто здесь?

Я замер и молчал. Простоял, не шевелясь, целый час, но так и не услышал, что он ложится. Старик все еще сидел в кровати, навострив уши, и, точно как я, ночь за ночью, внимал бегу минутной стрелки – шагам погибели.

В этот миг раздался слабый стон, и мне стало ясно, что это голос смертного страха: не боли или скорби, о нет! – тихий приглушенный звук, поднявшийся из глубины души, исполненной трепета. Я отлично его знал. Снова и снова – в глухую полночь – когда весь мир спал, вырывался он из моей собственной груди, усугубляя, вместе с ужасным эхом, кошмары, терзавшие меня. Говорю вам, я отлично его знал. Мне были понятны чувства старика, я жалел его, и – в сердце своем – смеялся. Я знал, что он лежит без сна с первого шороха, вынудившего его повернуться на бок. Страхи в его голове росли. Старик хотел поверить, что они беспочвенны, но не мог. Он говорил себе:

«Это просто ветер в трубе», «это мышь шуршит на полу», «это сверчок затрещал». Да, он пытался успокоить себя ложью, но тщетно. Тщетно, ибо приближающаяся смерть уже подкралась к нему черной тенью и обняла свою жертву. Он ничего не видел и не слышал, но траурная кромешная тьма подсказывала ему, что моя голова еще в комнате.

Я ждал долго и очень терпеливо, но не слышал, как он ложится, и решил немного – совсем чуть-чуть – приоткрыть фонарь. Я начал снимать ткань – вы не представляете, насколько тихо и осторожно, и наконец тусклый, тонкий как паутинка луч вырвался из щели и ударил в хищный глаз старика.

Он был открыт – широко распахнут, – и меня охватила ярость. Я видел его совершенно отчетливо – бледно-голубой, с мерзкой пленкой, от которой кровь стыла в жилах, – но никаких других черт, и даже силуэта старика, различить не мог, ибо неосознанно направил луч прямо на его проклятое око.

Я же объяснял, что за безумие вы принимаете остроту чувств? Говорю вам, до моих ушей донесся мертвый, глухой, быстрый звук, какой издают стрелки часов, обернутые ватой, и да, я отлично его знал. То колотилось сердце старика. Оно воспламенило мой гнев подобно тому, как бой барабана придает солдату отваги.

Но и тогда мне удалось взять себя в руки и остаться на месте. Я едва дышал и держал фонарь неподвижно, проверяя, как долго смогу направлять луч на глаз. Меж тем адская дробь сердца ускорялась. С каждым мгновением оно стучало быстрее и яростнее. Ужас старика, должно быть, достиг предела! Оно билось, говорю вам, громче и громче! Помните, я объяснял, что мои нервы расстроены: так и есть. В глухую полночь, среди зловещей тишины старого дома, этот странный звук наполнил меня нестерпимым ужасом. И все же еще несколько минут я крепился и оставался на месте, а его сердце колотилось и гремело! Я подумал, что оно разорвется, и новая тревога охватила меня: звук могли услышать соседи! Час старика пробил! Завопив, я сдернул ткань с фонаря и прыжком ворвался в комнату. Он вскрикнул – только раз. В ту же секунду я стащил его на пол, придавил тяжелой кроватью и улыбнулся, обнаружив, что дело сделано.