Книга Лют, страница 43 – Дженнифер Торн

Память накрепко запечатлела увиденное напоследок: яркое алое пятно на ритуальном камне.

Внезапно раздается автомобильный гудок. Вдыхаю так резко, что едва не теряю равновесие, но, схватившись за сердце, я соображаю, что это всего-навсего Джон Эшфорд на своем пикапе. Его не было среди участников сборища, во всяком случае, в роще я его не видела. На нем всегдашняя синяя униформа смотрителя. Никаких белых одеяний. Он обычный, нормальный человек. Все нормально. Да и все они – нормальные люди! Просто дыши, дыши.

– Вас подвезти? – Джон высовывает руку в открытоеводительское окошко.

Качаю головой.

– Мне нужны тренировки.

Он дружелюбно машет мне на прощание и уезжает на своем рыдване. В кузове пикапа что-то гремит, подпрыгивает на каждом ухабе и бьется о металлические борта. С опозданием понимаю, что мне следовало принять его предложение и сесть в машину, тогда никто не узнал бы, что я была в роще.

Ну и пусть знают! Во мне вспыхивает бунтарский дух, я перехожу на легкую трусцу. Имею право видеть все, что захочу. Как-никак я прожила на острове почти семь лет. Вот это дурацкое почтидля них страшно важно.

Интересно, Хью знает об этих собраниях? Вполне возможно, обычай касается исключительно тех, кто не носит титула. Такое только для простонародья. Охренеть, я только что мысленно произнесла вот эти самые слова.

Оглядываюсь и скорее предугадываю, чем вижу людей, выходящих из рощи, там, за холмом, за пределами видимости. Чувствую – не знаю, правда это или воображение разыгралось, – что за мной гонятся, и потому тороплюсь.

Держу пари, они устраивают это каждый год накануне Дня «Д». Движения выглядели отрепетированными, как в кадрили, ну или что там они исполняли? Моррис[3]с бубенцами и палками? Еще до свадьбы Хью однажды привез меня на деревенский праздник на большой земле, где танцоры плясали моррис. Старики кривляются, подумала я тогда, но нельзя же винить людей за веселье, даже если тебе ничего не понятно. Просто это была не моя культура. Сейчас тот же случай.

Останавливаюсь – легкие горят огнем – и сжимаю в кулаках распущенные волосы. Снова, как в те сложные первые годы на острове, четко сознаю, что я на Люте чужая. Чужой я была и дома, во Флориде. В колледже мне на короткое время удалось убедить себя, что я нашла свое место, но после того как я сделала то, что сделала, – точнее, после того как все узнали о том, что я сделала, – этот пузырь лопнул. Если мне где и хорошо, то это нигде. В дороге. В машинах, самолетах и на океанских лайнерах. И еще с бабулей. Где угодно, если со мной бабуля.

Когда мы плыли на корабле, все мои мысли и днем и ночью занимал Хью. Теперь же, перебирая в памяти это путешествие, я вспоминаю бабулю – моего паладина, ее сухой саркастичный смех, ее привычку наставлять на меня палец, когда я говорила что-нибудь смешное, коллекцию шляпок, которые она покупала и не носила, пристрастие к фруктовому салату,беззаветную любовь ко мне с самого моего рождения, любовь, мной не заслуженную.

Я ее предала. Не боролась за нее. Как только я познакомила бабулю с Хью, она немедленно влюбилась в его манеры и шарм, и мы являли собой милое трио все четыре дня до того момента, когда я бросила ее в аэропорту. Конечно, я звонила ей отсюда, однако это были дежурные звонки, выполненный и вычеркнутый пункт из списка дел, не более, и я набирала бабулю все реже, и чувствовала, что ее разум слабеет, и понимала, что это означает. Я сбежала. Я всегда сбегаю. Я безобразно пятилась, увиливая от собственной вины и всех тех испорченных воспоминаний, которые не могли не остаться у нее, и в конце концов трубку стала снимать сиделка, неизменно отвечавшая, что бабуля спит.