Книга Лют, страница 45 – Дженнифер Торн

В моей памяти должно храниться нечто важное насчет скалы Иосифа. Сон? Воспоминание? Какой-то факт? Нечто.

Поежившись, зажмуриваю глаза, а когда открываю опять, ни мысли, ни костров уже нет. Огни не потухли, как если бы их гасили один за другим, не начали слабеть постепенно, а просто исчезли. Словно и не было. Луна проглядывает из-за тучи, серебристым светом заливает рябь волн. Я вижу темные очертания островка, но на нем самом – ничего. Все это мне привиделось. Наверняка. Может, я и сейчас сплю. Оконное стекло вздрагивает. Хлоп!

Отпрыгиваю, часто дышу. Что-то ударилось в стекло – а, ветка. Боярышник. Все собираюсь попросить обрезать эту ветку. В штормовую погоду она стучит в окно и, честно говоря, даже в обычные дни пугает меня до чертиков. В цвету она очень красива, но даже тогда меня не отпускает чувство, будто она просится в дом. Шторма, который мог бы швырнуть ветку в стекло, сейчас нет, как нет и тех, кто мог бы ее обрезать, они все в Арктике, на Тихом океане, в Северной Африке и Восточной Европе – сражаются за себя и за нас. И за нас.

Задергиваю штору, не решаясь снова посмотреть через стекло; что-то гонит меня обратнов постель, прочь от окна, назад к мягким подушкам и забвению. Ты пока не готова. Отдыхай.

Спи, приказываю себе я, натягивая простыни до самого подбородка. Хью спать не будет. И, насколько мне известно, никто на всем острове не будет. А я буду. Я не из этих мест, так что буду спать. И я сплю.

Иногда я просыпаюсь, запутавшись в обрывках сна, иногда – в паутине воспоминаний, плотной и жесткой. Сегодня мне на грудь уселась сестра. Мне семь, поэтому я гораздо мельче ее. Мы в шкафу, дверца закрыта, и я не могу вздохнуть, а она давит на меня, ерзает и шепчет мне в ухо: «Я утонула по твоей вине, так что теперь могу делать все, что захочу».

– Обычно рядом есть Хью, который обнимет, покачает и мягко вернет меня в реальность, но этим утром, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь стряхнуть наваждение, я приподнимаюсь и обнаруживаю его сидящим на краешке кровати. Он смотрит на меня с каким-то любопытством. Свет, пробивающийся сквозь шторы, полосой тянется по ковру, как всегда летом по утрам. Который час? – спрашиваю я.

– Семь. – Голос Хью напоминает треск сухой ветки. – Два часа прошло.

Что, если бы мы постоянно говорили о времени в таком духе? В середине дня пройдет

«половина», в одиннадцать вечера останется

«еще чуть-чуть». Как будто вся наша жизнь сосредоточена на выживании, минута за минутой.

Сажусь в кровати.

– Где…

– Не поверишь, спят. – Хью сглатывает, дернув кадыком. – С ними все в порядке по… – Он прикусывает губу, и я мысленно завершаю фразу за него: пока. – Поэтому не волнуйся.

Так себе поправка. Нет, я этого не вынесу.

– Выкатываюсь из постели, демонстративно насвистывая песенку из телепередачи, которую дети смотрели вчера вечером. Вопреки обыкновению, не провожу свой умиротворяющий ритуал – не расчесываю волосы, стоя у окна, а вместо этого открываю платяной шкаф, сдвигаю плечики на одну сторону и по очереди перебираю яркие платья – цветы, полоски, «турецкие огурцы». Сегодня, черт возьми, я наряжусь в сарафан. Вытаскиваю свой любимый, белый, с набивным рисунком в виде огромных бальзаминов, начинаю одеваться. Все это время Хью мрачно взирает на меня. Ясный будет денек. – Кружась, перемещаюсь к окну, шелк юбки ласкает бедра. Рука на миг нерешительно повисает в воздухе, потом отдергивает штору, впуская в комнату солнечный свет. На скале Иосифа – никаких костров. Сомневаюсь, что они вообще горели. Еще один рассеявшийся ночной кошмар в копилку к прочим.