Книга Улей, страница 229 – Тим Каррэн

Сигнальной ракетой она попала в ЛаХьюна.

Она стреляла в него в упор, и результат был ужасен, повреждения страшны.

Судя по всему, удар был скользящий, но он сжег половину головы, включая ухо, как будто все это было сделано из воска и просто растаяло в жаре. Плоть вокруг ужасного кратера почернела и все еще тлела, испуская облака маслянистого черного дыма. Внутри разбитого черепа Хейс видел мозг ЛаХьюна, разбухший, мясисто-розовый, вздувающийся, как тесто, толстые отвратительные артерии, как красные прудовые пиявки, сжимающие серое вещество, как пальцами, – и он шевелился.

Содрогался.

Ползал в разрушенном костном храме черепа.

– Не подходи, ЛаХьюн, – сказал Хейс. Он хотел ударить ледорубом, он нуждалсяв этом.

Управляющий станции одержим… биологически и духовно. Он больше не человек. Он как живой монолит, надгробие из плоти и крови, воздвигнутое в мрачную память об этих ядовитых тварях. Они кишат в нем, как черви в гнилом мясе, и никакой организм не выдержит такое вторжение, не мутировав и не превратившись в ужас.

– Держись подальше, ЛаХьюн, или, клянусь господом, я проломлю твою гребаную башку.

Но сможет ли он это сделать? Сможет ли ударить ледорубом это неуклюжее инопланетное зло? Да, он знал, что сможет. Как может наступить на паука, раздувшегося от крови… И все же мысль о том, что придется разрубить голову и расплескать мозг, для него была почти чересчур.

ЛаХьюн двинулся вперед извращенными прыжками.

Он склонил разбухшую голову набок, из зияющей раны потекла розовая внутричерепная жидкость, обнаженный мозг пульсировал, как матка. Губы были вытянуты в отвратительное рыло, как у миноги. Кожа сморщена, как у восьмидесятилетней женщины. ЛаХьюн издал свистящий звук, который плавно перешел в пронзительный нечеловеческий писк.

Хейс чувствовал, как красные сверкающие глаза впиваются в него, но он уже начал двигаться. И прежде чем одержимый мозг ЛаХьюна поразил его, он ударил ледорубом. Попал менеджеру станции прямо между глаз, лезвие разрубило лицо вдоль. Полилась кровь, но она была зеленоватая и грязная, как у раздавленного кузнечика.

Хейс поднял сопло мойки и облил лицо ЛаХьюна керосином. Обожгло глаза, ЛаХьюн закричал, но еще не был готов умереть. Он издал мучительный визг и упал, и в это мгновение все ветровые стекла машин в цехе разлетелись вдребезги. Страшный ветер ударил в Хейса и свалил его на пол. Дверь отсека задрожала на торсионных пружинах, по ее поверхности пробежали трещины… потом она просто взорвалась, и то, что от нее осталось, улетело в ночь, переворачиваясь под ударами бури.

Но это было больше чем буря.

Больше чем летящий снег и кричащий ветер – дикий воющий циклон гнева, превративший снег в яростный водоворот, в вихрящуюся белую стену. И когда этот вихрь двигался по паковому льду, толкая перед собой ревущего демона, Хейс, прищурившись, увидел исходящее от него жуткое эфирное свечение, мерцающее, словно фонарь, видимый сквозь густой туман. Ветер ворвался в цех, прижал Хейса к бульдозеру и заставил трястись все машины. Ящики с инструментами переворачивались, цепи гидравлических подъемников раскачивались, как кнуты, ведра с запасными частями опрокидывались.

Хейс стоял, прижатый к гусенице бульдозера, и видел пульсирующее свечение, а в нем – какие-то формы. Фигуры. Да, фосфоресцирующие призраки Старцев, но здесь были и человеческие фигуры, и существа, почти похожие на людей… десятки, и десятки, и десятки их, движущихся, плывущих, поднимающихся и опускающихся, как куклы на нитках.