Книга Улей, страница 192 – Тим Каррэн

Холм посмотрел на них почти с той же безжизненной пустотой в глазах. Взгляд его был как у кузнечика, разглядывающего стебель ржи, лишенный разума. По крайней мере, в этот момент. Но Хейс знал этот взгляд, знал, на что он способен. Только что эти глаза были пусты и безжизненны, а в следующее мгновение в них все знания космоса.

Рутковский и Хинкс были раздражены.

Как будто перед ними агрессивный алкоголик, которого они хотят выбросить в переулок, может, двинуть головой о мусорный бак. Оба протянули руки и поставили Холма на ноги. Хейс схватил его, то же самое сделал Сайпс. Холм начал двигаться, дергаться и извиваться так, словно у него нет костей, драться, бить. Он отбросил Хинкса в сторону, свалил Рутковского. Хейс быстро ударил его в челюсть, голова Холма откинулась, и тут что-то произошло.

Хейс чувствовал, что это приближается, – энергия, нарастающее напряжение, как статическое электричество перед ударом молнии. Послышался грохот, лед под ними словно задрожал. Они все почувствовали, как вибрация проходит через ноги и поднимается по костям. Этот звук Рутковский слышал в ту ночь, когда умер Сент-Ауэрс, и этот же звук Хейс, Катчен и Шарки слышали во «Врадазе»: ритмичная пульсация, которая становится все громче. Как гудение какой-то огромной машины. Потом раздался треск, какой-то электрический звук, от которого волосы у всех встали дыбом.

А потом Сайпс и Хинкс неожиданно упали.

Окно в двери кабины «спрайта» и ветровое стекло разлетелись вдребезги. Хейс почувствовал, как прямо через него прошла волна жара – такая горячая, что растаял лед у него на бороде, – подняла Рутковского и Хинкса в воздух и отбросила на шесть футов.

Кто-то закричал.

Кто-то завопил.

Холм просто стоял, лицо его почти светилось. Вибрация и треск становились все сильнее и громче, перешли в пронзительный вой, всем захотелось зажать уши и стиснуть зубы. Вокруг раздавался писклявый мелодичный звук, который Хейс слышал в строении № 6, когда мумии едва не завладели его разумом. Звук окружал их, резкий и пронзительный, и Хейс увидел в темноте какие-то фигуры… приближающиеся к ним продолговатые тени.

А потом прозвучал выстрел.

Гулкий выстрел, и Шарки стояла, держа в руках винтовку. Шум неожиданно прекратился, исчезли кружившиеся вокруг тени. Не было ничего. Только потрясенные лица, и Холм с аккуратной дыркой размером с десятицентовую монету во лбу. Из этой раны на лицо текла кровь, которая в полутьме казалась черными чернилами. Холм покачнулся и упал, ударившись головой о гусеницу «спрайта».

Люди начали расходиться. Хейс стоял, глядя, как они уходят. Они знали, что все кончено, и торопились убраться прочь.

– Не волнуйтесь! – крикнул им вслед Хейс. – Мы обо всем позаботимся.

Остались только он, Катчен и Шарки. Стояли молча. Ветер продолжал выть, снег шел, и полярная ночь окружила их.

Наконец Шарки выронила винтовку.

– Я… я только что убила человека, – сказал она, очевидно не понимая, что должна чувствовать.

Катчен покачал головой.

– Не знаю, кого ты убила, Элейн. Но это не человек.

51

– Меня на самом деле удивляет, Хейс, – сказал Катчен, когда они тащили закутанный в брезент труп Холма в «джеймсуэй», чтобы положить к телам Мейнера, Сент-Ауэрса и Линда, – что достаточно мне было присоединиться к вам, и я сразу попал в неприятности. Я здесь всех знаю, и все считают меня хорошим парнем…