Книга Улей, страница 187 – Тим Каррэн

– Наверное, – сказал Хейс.

– А как, по-твоему, люди переживали концентрационные лагеря? Думали о своей неизбежной смерти или о том, что за дым поднимается из труб? О том, что им тоже скоро предстоит идти под душ? Конечно нет. Иначе ни один человек не смог бы пережить этот ужас и не сойти с ума. А его пережило поразительное количество людей.

– Да, прослеживается параллель, док, аналогия неплохая, но я слишком взбешен, чтобы понять это. Ненавижу самодовольство. Терпеть не могу людей, сидящих сложа руки и делающих вид, что мир не рушится. Вот что с нами не так, американцами: мы слишком эгоистичны, чтобы снять шоры с глаз. Миллионы людей убиты в Руанде? Мы случайно разбомбили школу в Ираке? Да, это ужасно. Но не мое дело. Слава богу, и передай мне подливку, мам.

Шарки улыбнулась.

– Я не знала, что в глубине души ты политический активист.

Хейс слегка расслабился, рассмеялся. Он закурил сигарету и пустил струю дыма в темноту.

– Мой старик был неустрашимым консервативным республиканцем. Он верил всему, что говорило правительство. Он думал, что оно не способно лгать. Политики процветают на таких людях. Соль земли, но безмозглые. У меня в университете был учитель, мистер Хенгиш… настоящий радикал шестидесятых годов, который всегда противостоял тем, у кого власть… Думаю, он на меня повлиял. Он не просто сидел и все принимал, а требовал, чтобы правительство отвечало за все, что делает и о чем лжет. Я с ним соглашался и соглашаюсь сейчас. У нас с отцом были серьезные стычки из-за разных взглядов. Но я и сейчас так думаю. Не доверяю людям, у которых слишком много денег или слишком много власти, я ненавижу тех, кто смотрит в другую сторону, пока богачи грабят мир.

– И здесь ты видишь примерно то же в миниатюре?

– Да, определенно. Я спрашиваю себя, заслуживают ли эти люди спасения.

– И что?

– И я не уверен. Самодовольство заслуживает наказания.

Шарки какое-то время молчала.

Они оба молчали.

Хейс не знал, о чем она думает. Может, о хорошем, а может – о плохом. Она ничего не говорила. Молчание было тяжелым, но не неловким. Оно казалось естественным и приемлемым. Это совсем не то, что Хейс назвал бы флиртом. Нечто гораздо большее. Что-то обладающее весом, объемом и плотностью, и он был почти рад, что положение такое безумное, что он может не думать об их отношениях. Иначе, считал он, можно до смерти испугаться.

У тебя были женщины, приятель. Но эта – что-то особенное, и ты это знаешь.

– Скажи мне кое-что, док, – заговорил он, затянувшись. – Будь честна. Думаешь, я схожу с ума? Подумай об этом. Ради меня. Потому что иногда… я тебя не понимаю. Ты, конечно, знаешь, что парни здесь считают тебя Снежной королевой. Думаю, ты окружила себя стеной. Своего рода защитным барьером. Я понимаю, что женщина, вынужденная проводить много времени в лагере в окружении мужчин, должна сохранять дистанцию. Поэтому я тебя не осуждаю. Но, как я сказал, иногда я тебя не понимаю. Может, ты считаешь меня чокнутым или еще каким-нибудь, но ты слишком вежлива, чтобы сказать это.

Он почувствовал ее ладонь в своей; ее длинные пальцы сжали его руку так, словно она хочет никогда не выпускать ее. Но Шарки ничего не сказала. Он слышал ее дыхание, слышал тиканье часов на полке, стон ветра в поселке. Но больше ничего.