Книга Улей, страница 186 – Тим Каррэн

Хейс вежливо поклонился и вышел из кабинета ЛаХьюна.

49

Следующие два дня прошли в размеренной, вялой медлительности, тягучей, эластичной и до едкости нереальной. На станцию опустилась клаустрофобная злобная тень, порождая напряжение и страх, едва скрытый, как заплесневелый череп под погребальной вуалью.

Оно было почти осязаемо, это удушающее ощущение зла, которое вы чувствовали, куда бы ни пошли. Вы могли сказать себе, что это игра воображения, нервы и изоляция, но сами в это не верили, потому что это было везде, висело над станцией, как похоронный саван, терпеливое и разумное. Оно было у вас за спиной и вокруг вас, оно смеялось и скалило зубы. Как к собственной душе, вы не могли прикоснуться к нему пальцем, но оно было здесь, чуждое, дышащее и разрушительное. Оно было в ваших костях и крови, как болезнетворная бактерия, в ваших мыслях, как ужасное воспоминание. И чем бы оно ни было, оно родилось в темноте, как могильные черви.

Персонал «Харькова» не говорил об этом.

Как кучка старых дам на церковном обеде, которые отказываются говорить о неприятных вещах, например о раке или о соседском мальчике, который вернулся с войны в похоронном мешке, эта тема была под запретом, о ней все думали, но никто ее не затрагивал.

Такие вещи не для общества.

От них дурно пахнет, и они открывают темные подвалы, которые лучше держать запертыми на цепь.

Ученые продолжали проводить исследования и эксперименты. Контрактники обеспечивали работу всех механизмов. Люди собирались в камбузе на ланч или ужин и говорили о спорте и обычных событиях, вели обычную жизнь и не смотрели друг другу в глаза, потому что так было проще. А Гейтс и разрушенный город, мумии и озеро Вордог никогда не упоминались.

Психолог назвал бы это избеганием и был бы прав. Когда открыто не обсуждаешь проблему, она кажется несуществующей.

Так было на станции «Харьков».

Так люди сохраняли здравый смысл – путем сплошного обмана и силы воли, порожденных самосохранением и отчаянием. И всегда витало в воздухе гнетущее и всеобщее ощущение насилия, надругательства, вторжения. Люди ощущали, что их разум, их мысли перестали принадлежать им, а может, никогда и не принадлежали. Но такие идеи ядовиты и заразны, поэтому маленькая колония отказывалась от них и оставалась трудолюбивой и невежественной, а древняя сеть все плотней ее окутывала.

Люди вели и чувствовали себя именно так, как должны были. Как давным-давно задумал архитектор их сознания.

Но Хейса, конечно, среди них не было.

Со всеми, кто желал его слушать, он открыто обсуждал угрозу. Но в том-то и дело: его отказывалисьслушать. Кивали, когда он говорил, но его слова пропускали мимо ушей. Считали, что он положил конец всему, снеся стену строения № 6. И если опасность и была – а они в этом не уверены, – сейчас ее нет. Назад к реальности. Но Хейс им не верил, потому что чувствовал, что чувствуют они, и видел едва скрываемый ужас в их глазах.

– Понимаешь, что меня убивает, – сказал он Шарки, когда они лежали в теплой темноте ее постели. – Эти люди знают, что их обманывают, но не признают это. Ни один не признает.

– Это стадный инстинкт, Джимми. Вот и все. Они справляются с этим, погружаясь в повседневную жизнь. Они прячут свое маленькое тело в стаде и делают вид, что никакого льва поблизости нет, – сказала Шарки. – Так они остаются живыми, остаются в здравом уме. Такова человеческая природа. Если что-то огромное и страшное грозит сожрать твой разум, ты изгоняешь это из мыслей и делаешь вид, что все в порядке.