Книга Список подозрительных вещей, страница 125 – Дженни Годфри

Шэрон медленно покачала головой, вид у нее был печальным – то ли она горевала по Брайану и его судьбе, то ли сожалела о моей попытке оправдаться, этого я не знала.

– Думаю, тебе надо уйти, – сказала она совершенно чужим голосом.

И я ушла.

В тот вечер, когда ко мне пришел папа, он взглянул на мое лицо – и в следующее мгновение уже обнимал меня.

– Ш-ш, – говорил он, пока я плакала. – Все будет хорошо.

Но папа не знал, что я натворила. Поэтому снова все хорошо никогда не будет.

* * *

В понедельник я встала раньше, чем обычно, из-за недостатка сна чувствуя слабость; меня тошнило. Перед школой я пошла за Шэрон. Обычно мне не надо было звонить в звонок, так как она спускалась вниз и открывала дверь еще до того, как я ступала на дорожку.

Но не сегодня.

Дверь открыла Руби.

– Сегодня Шэрон в школу не идет, – сказала она. – Она плохо себя чувствует.

В ту неделю я заходила за ней каждый день. Иногда замечала, как шевелится занавеска наверху, когда я звоню в дверь; иногда дверь открывала Руби и говорила, что Шэрон все еще нездоровится; иногда на мои звонки вообще никто не реагировал.

Я понимала только то, что потеряла Шэрон, и не знала, как ее найти.

Номер десять

В тот день, когда Шэрон вернулась в школу, я, как обычно, зашла за ней. Погода стояла холодная, и было так темно, что казалось, будто сейчас глубокая ночь. Я все еще не знала, как найти к ней подход; словно пейзаж изменился, а я не захватила с собой фонарик – и для успокоения, и для освещения пути. В то утро тетя Джин приготовила для меня овсянку и велела перед уходом надеть шапку с помпоном.

– Чтобы не застудиться, – сказала она.

Но я могла думать только о Брайане с его ярко-желтой шапкой с помпоном, и из моих глаз лились горячие слезы, пока я шла к Шэрон, полная решимости поговорить с ней в любом случае, больна она или нет. Шэрон уже ждала меня, и когда протянула бумажный носовой платок, чтобы я вытерла слезы, я громко высморкалась. Выглядела она так, будто всю эту неделю не ела; ее обычно мягкие черты заострились, в них стало больше углов, как у меня. На ней не было косметики, воротничок школьной формы болтался на тонкой шее, только я не знала, как спросить ее обо всем этом. Казалось, наша дружба балансирует на каком-то краю, как в американских горках, когда вагонетка на секунду застывает на вершине, и мне не хотелось стать той, кто столкнет эту самую вагонетку в ту или иную сторону. Первой начала Шэрон.

– Я хочу поговорить с тобой о списке, – сказала она, когда мы шли в школу. Ее голос звучал неожиданно твердо, взгляд был устремлен вперед.

Я промолчала.

– Я знаю, как много он значит для тебя, и знаю, что ты хочешь поймать его, но…

– Все это так, – сказала я, не желая слушать продолжение.

– Я больше не собираюсь этим заниматься, – все же сказала Шэрон.

Я кивнула.

– Это неправильно, – продолжила она, – то, что мы делали. Вмешивались в жизни людей. – Она остановилась и повернулась ко мне. – Человек умер, и мы никогда не узнаем, какую роль сыграли в этом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как каждое слово больно впивается в мое тело. Шэрон пошла дальше, и я припустила вперед, чтобы догнать ее.

– И Иштиак вернулся. Я хочу проводить время с ним, с реальными людьми, а не с Потрошителем. В том смысле, что я знаю, что он реален, но он не… ох, даже не знаю, что я хочу сказать.