Книга Ловушка для Крика, страница 125 – Саша Хеллмейстер

Скользя в хрупких стеклянных гранях и ощущая телом только могильный холод, он с хрустальным звоном преодолевал один слой время-пространства за другим, разбивая его на множество гаснущих осколков, пока не очутился там, где было темно, и тихо, и пусто, и… Он принюхался. Пахло нафталином, и что-то щекотало его щёку. Он протянул руку и ощутил под мозолистыми пальцами мех. Шуба?

Он толкнул непроглядную тьму перед собой, и тьма эта оказалась дверцей шкафа, со скрипом отворившейся в тёмной комнатке. У единственного маленького окошка, за которым густо валил снег, стояла узкая кровать. Мир за стеклом был тусклым и серым. Подле неё, подключённая к человеческим приборам – это был аппарат искусственной вентиляции лёгких, а кардиомонитор отмерял короткие удары слабого сердца, – лежала в глубоком сне девушка, взглянув на которую Хейока начал что-то припоминать.

Её русые волосы, некогда густые и длинные, теперь слежались и потеряли блеск и красоту, и были обрезаны чьей-то неумелой, совсем не любящей рукой. Её тело когда-то полнилось жизнью, и не так давно по божественным меркам, но несколько лет назад по человеческим онлюбил и ласкал его – а теперь оно было только невзрачной оболочкой для духа, ещё теплящегося среди костей и плоти. Её глаза были сомкнуты, но он знал их цвет – болотно-зелёный, и помнил вкус её губ – они отдавали горечью. Как же он забыл её? Когда и почему она оказалась в коме?

Сойдя на щёлкнувшие под его весом половицы, Хейока (когда-то она дала ему имя Шорох, потому что он был нем и, защищая её во снах с детства, запомнился шуршанием своей старой куртки, тихим перестуком каблуков кожаных ботинок, глубоким вздохом из мощной груди, скрипом кожаной кобуры на мясистых бёдрах) подошёл к постели, где лежала его любимая. Присесть ему было негде, потому он, растерянно оглядевшись, опустился на колено перед ней и взял бледную ладонь в свою смуглую руку. Он снял капюшон с головы и неловко провёл ладонью по гладким волосам, убранным назад в хлёсткую тугую косу. Здесь, перед кроватью женщины, которую Иктоми заставила его позабыть и которую он вспомнил при единственном только взгляде и зове, Хейока задумался над тем, как так вышло, – и поморщился, неспособный понять, когда Иктоми его пленила и разлучила их. Его разум был чистым листом, сквозь который просвечивали пятна прежних событий. Порой они вспыхивали и озаряли его бесцельное существование, и теперь, при виде неё – Соня, Соня Покойных– он вдруг понял, что она умирает.

Без его покровительства ей было опасно спать. С раннего детства он защищал её, сноходца, путешествуя с ней в кошмарах, от собственных порождений, над которыми утратил власть из-за Иктоми и других богов – а теперь, оставшись одна, она всё же ушла в неведомые дали грёз, из которых для живых нет возврата. Хейока– Шорох –не мог плакать, но очень хотел. Прижав ладонь к паре верхних глаз, утопавших в глубоких глазницах, он потёр их – но с век не скатилось ни слезинки. Грудь теснил стон, который он не смог издать. Он опустил голову на матрас и зарылся лицом в простыню, пропахшую лекарствами, у бока смертной женщины, за чью короткую жизнь без сомнения отдал бы свою, вечную. Он теперь не мог очутиться в мире снов, в Красном Мире, который сам когда-то создал, – и, томясь в плену у Иктоми, не мог даже спасти Соню! Хотя…