Книга Мистер Буги, или Хэлло, дорогая, страница 147 – Саша Хеллмейстер

Время шло, моя боль притупилась. Я похоронила его брата рядом со своим мужем, Норманом, но этот ребенок не был его сыном, хотя на надгробии я попросила выбить фамилию Оуэн. Чем быстрее рос Хэл, тем очевиднее становилось, что его отец – не Норм. Я не могла бы даже сослаться на какое-то семейное сходство с его или нашими родственниками. С той и с другой стороны мы были белокожими, темноволосыми, темноглазыми. У нас в родне нет крупных мужчин. Крупных женщин – тоже. Вот не повезло! Хэл подрастал, и у моей родни появлялись вопросы, в кого это он такой высокий. Под солнцем он быстро загорал и в пять лет бегал по двору совершенно очаровательным, смуглым, с белой головой ангелочком. Я всегда его очень коротко стригла, чтобы это было не очень-то заметно; думала даже красить, но у него начиналась страшная сыпь по телу. Может, аллергия, а может, это было от нервов. Я уже не знаю. Но когда Хэлу исполнилось шесть, я перестала ездить с ним к семье, потому что они задавали вопросы, на которые у меня не было ответов.

Я боялась, что про меня скажут, будто я той ночью, на Рождество, когда убили Нормана и Джонни, была с любовником. Боялась, что будут говорить, как я нагуляла Хэла. Хэл приносил мне столько душевных терзаний, что тебе трудно это представить. Я не могла нормально спать, смотрела на соседей и думала, что они перемывают мне косточки. Я виделась только с Терезой, и то потому, что она была молчунья и лучшая моя подруга и не сплетничала обо мне, даже если что-то подозревала. Но это только полбеды.

Бедой был Хэл.

С детства я растила его в строгости. Любой его каприз строго наказывался. Он – будущий мужчина, он должен это понимать. Я была хорошей матерью и не понимаю, где оступилась настолько, что он вырос в это. С другой стороны, вряд ли здесь есть моя вина, учитывая, кем был его отец. А Хэл, похоже, родился его копией, и когда ему исполнилось пятнадцать и он стал достаточно рослым, я шарахалась от любой тени в своем доме. Мне чудилось, что я вижу не его, а Клайва.

Я говорила Хэлу, что он должен молиться за спасение своей души. Говорила, что он сотворил зло, еще когда был в утробе. Он убил родного брата. Это великий грех. И как ни проживи он жизнь, гореть ему в геенне огненной: такая судьба. Я как-то показала ему в музее в Нью-Йорке картину, где был изображен ад, там в языках пламени пылали заживо грешники. Хэлу было семь. Я показала ему на грешника и сказала: вот так и с тобой будет, понимаешь? Он после этого стал мочиться в постель, ну да потом перестал – строгость, воспитание делают свое, но я не была жестока, только била линейкой по пальцам. Тринадцать раз, если обмочится. Ну он и перестал. Каждый месяц мы с ним ходили на кладбище, чтобы прибрать могилы и положить туда свежие цветы. Хэл всегда был понурым и подавленным там, и я думала, это оттого, что он сожалеет о содеянном, но оказалось, он ненавидел Ло… Однажды, когда ему было лет семь или восемь, он сказал мне, что ему не жаль Ловэла, потому что он был младенцем и вообще не знал, что творит. И что он не может раскаиваться в том, в чем не чувствует своей вины. Так, мол, сказал ему святой отец в церкви, куда я его водила. Тогда впервые я здорово избила его ремнем, когда мы вернулись домой. У него вспухли бровь и губа, и на заднице он не мог сидеть еще с неделю, но, видит бог, это было ему нужно. Если бы я била его почаще, он мог бы вырасти нормальным человеком.