Книга Мистер Буги, или Хэлло, дорогая, страница 107 – Саша Хеллмейстер

– Да. Я тебе клянусь, у них там время застыло на семидесятых. Ну что, детка, ты поела? Давай я отвезу тебя домой.

– Давай. Но сначала – фото. Эй! – пока Хэл не опомнился, Конни вскочила и подбежала к стойке. – Мистер, простите, что беспокою.

Бармен поднял на нее выцветшие усталые глаза.

– Вы не могли бы щелкнуть нас на память? Вот тут, возле стены с рогами?

– Без вопросов. Только скорее, у меня дел выше горла.

Хэл снова почувствовал себя остолопом. С Конни было ох как непросто: она поманила его, и он бодро подошел, но в груди теснило и кололо. Теперь нужно еще думать о фото на память. Тут бармен взял с полки у себя за спиной старый поляроид, вытер правую руку о фартук и вышел из-за стойки, нацелившись на пару.

– Встаньте ближе! Вот так. – Он прищурился. – Не люблю я цифровые снимки, простите мою слабость. Ну-ка.

У Хэла затрепетали ноздри. Пленочное фото. Хуже не придумаешь. Нет, фото мгновенной печати. Еще веселее! Он надеялся, что на поляроидах не бывает негативов, иначе ему пришлось бы подумать о них. Вдруг Конни обняла его за талию. Хотя длины руки ей не хватило, чтобы как следует обхватить Хэла, но он чувствовал ее ладонь у себя на боку. Она положила щеку ему на грудь, тесно и невесомо прижалась всем телом. Сердце у Хэла бухало, как молот о наковальню, и во рту пересохло, когда он бережно обвил плечи Конни, для того немного наклонившись. Наклеив на лицо привычную холодную улыбку, он навсегда остался запечатленным на фотоснимке тридцатичетырехлетним мужчиной с пристальным холодным взглядом. Конни другую руку прижала к его животу. Они выглядели как самая обычная пара. Но было в них что-то странное и ненормальное, отчего бармен, сделав два снимка, извинился, отдал их и быстро ушел.

Больше в баре ничего не произошло.

И в «Плимуте» тоже не было ничего примечательного. Только горечь от расставания на языке. Конни почему-то чувствовала, что Хэл сейчас подъедет на дорожку, притормозит, высадит ее, пожмет ей руку и скажет: «Увидимся, тыковка!» А потом растворится в ночном тумане, и она больше… что? Не увидит его?

Почему ей пришло это в голову, она не знала, но ехала молча. Терзало страшное предчувствие, что Хэл покинет ее навсегда. Он продолжал говорить про Акуэрт. Про то, как маме там хорошо. Про большое поле перед домом престарелых, засеянное газоном: его видно из окон. Про то, что у его матушки там было с кем поболтать из сверстниц. Про то, что он купил ей большие деревянные пяльцы, набор мулине и несколько видов канвы – она любила вышивать на льне, весь дом завешан ее творениями. В основном она вышивала цветы.

Хэл смолк, только когда «Плимут» осветил фарами задний двор и остановился против террасы.

– Приехали, – сказал он, вышел из машины и подал Конни руку.

Она мельком взглянула на окна. В них было темно. Никто не сидел на кухне, не бодрствовал в гостиной. Дом был удивительно тихим, люди в нем спали: даже странно. Конни с тяжелым сердцем поднялась на террасу и обернулась. Хэл следом за ней не пошел. Только отпустил ее руку.

– Что ж. Увидимся после Хэллоуина. – Он словно заранее приготовился это сказать.

У Конни сжалось сердце. Так тревожно, как сейчас, ей прежде не было, разве только когда мама умерла: терзало предчувствие скорой беды, а откуда взялось, непонятно. Констанс сказала невпопад «да», и Хэл будто попытался сбежать. С дежурной поддельной улыбкой он пошел вдоль террасы, плавно огибая ее и оставаясь в тени ската крыши. Конни последовала за ним. Она не могла его отпустить. Нужно было сделать что-то, нужно было задержать или предупредить – берегись! – а чего, она не понимала. Она не поняла, как так вышло – просто сделала шаг, другой и оказалась против него, только сверху, а он – снизу. Теперь она была выше на пару-тройку футов и прекрасно видела, как шелковисто серебрятся его короткие волосы.