Книга Гитлер: мировоззрение революционера, страница 50 – Райнер Цительманн

И еще в одном, последнем, пункте мы хотим присоединиться к подходу Йекеля: мы сознательно в значительной степени отказываемся от собственной оценки или моральной характеристики идей Гитлера. Оценку этих идей должен дать читатель, который может и должен ожидать от настоящего исследования знакомства с идеями Гитлера в их внутренней взаимосвязи, а не их оценки с политической или философской точки зрения автора. Это означает также, что мы отказываемся от оценочного комментирования высказываемых Гитлером взглядов и утверждений. Если бы мы захотели в каждом случае высказывать свою позицию по поводу приемлемости или неприемлемости, например, изображения определенных исторических событий в высказываниях Гитлера, то это не только вышло бы за рамки настоящей работы, но и прежде всего постоянно прерывало бы логическое изложение цепочки его мыслей и, таким образом, затрудняло их понимание. Цель нашей работы состоит в том, чтобы понять, «вдумываясь» в его мировоззрение, не только ключевые тезисы, но и прежде всего изложенные Гитлером обоснования и цепочки аргументов, которые приводят его к определенным выводам. При этом иногда может показаться, что мы «сверхрационализируем» Гитлера; во всяком случае, подобные сомнения всегда высказывались против такой интерпретации Гитлера, которая подчеркивает внутренне согласованный характер его мировоззрения[276]. Это впечатление либо возражение вытекает, вероятно, скорее из нежелания признавать в какой мере мировоззрение, в конечном итоге вызывающее бесчеловечные последствия, может быть внутрисебя вполне логично обоснованным, а также из долгое время господствовавшего — и тем не менее неверного — представления о совершенно «иррациональном» или даже «сумасшедшем» диктаторе, а не из метода нашего исследования.

В принципе, надо подумать вот о чем: в течение многих лет Гитлера изображали дьяволом и «отвратительным чудовищем»[277]и именно таким образом лишали молодежь возможности понять мотивы тех, кто тогда в огромном большинстве восторженно кричал «Зиг хайль» и все свои надежды связывал с Гитлером. В этих условиях для молодых людей оставались и остаются две в равной степени непродуктивные и опасные возможности реакции: с одной стороны, лишь безжалостные проклятия в адрес поколения, породившего Гитлера; с другой — подхватывание с растущей готовностью аргументов тех кругов, которые из факта, что кое-что было иначе, сразу делают вывод, что, возможно, и все остальное было иначе, а Аушвиц — это «ложь о газовых камерах».

Настоящую работу следует поэтому сознательно рассматривать и как вклад в недавно потребованную Мартином Бросцатом «историзацию национал-социализма». «„Нормализация“ нашего исторического сознания, — пишет Бросцат, — не может долго исключать и обходить времена нацизма. Паушальное дистанцирование от нацистского прошлого есть тоже одна из форм вытеснения и табуирования»[278].

Когда в ноябре 1918 г. после четырех лет войны в Германии была провозглашена республика, многие немцы, особенно рабочие, связывали с ней надежды на лучшее социальное будущее. Но для другой части народа ноябрьская революция означала «акт нарушения присяги», преступление. На нее наложили стигму «удара в спину», и вокруг этого понятия возникла легенда, которой предстояло сыграть важную роль в Веймарской республике.