Книга Под знаменем Сокола, страница 89 – Оксана Токарева

— Согрейте еще воды! — не отрываясь от работы, распоряжалась новгородская боярышня. — Побольше ветоши — промокать кровь. Когда скажу, держите его крепче. Ничего не поделаешь, кость раздроблена, ногу придется отнять… Да затяните вы там жгут потуже!!! Как я показывала. Он же сейчас кровью изойдет!!! Куда Тойво запропастился? Увидите, скажите, что он нужен здесь!

Как она может так спокойно и бестрепетно, почти не повышая голоса, везде успевать? Не меняться в лице при виде зияющих ран, не отворачиваться от развороченных смердящих внутренностей бедняги скорняка? Не думать о брате, который остался на стылой кровавой постели слушать смертную колыбельную весеннего ручья, неодолимого, как сама Туони?Вот кому бы сидеть за великокняжеским столом, свершая судьбы народов, как она нынче вершит судьбы людей.

— Всеславушка, поможешь? Здесь надо всего лишь ветошь подать, когда скажу.

Очередной несчастный, один из руссов (кажется, его звали то ли Гуннар, то ли Гудред), бледный, как некрашеное полотно, лежал, привязанный крепкими ремнями к столу, за которым прежде обедал светлейший князь, когда наезжал в Тешилов. Два старика покрепче держали его туловище и ногу. Затуманенные отваром мака или еще каким-то снадобьем глаза смотрели, тем не менее, с ужасом, словно помимо боли, которая и так пронизывала все его существо, воин ощущал уже и будущую боль.

Всеслава сделала шаг, другой и вдруг поняла, что колени у нее подгибаются, а стены начинают куда-то валиться, расплываясь перед глазами. Нет, в отличие от своего белоручки брата, она отнюдь не чуралась боли, крови, грязи, неизменных спутников беды и болезни: прилежно обрабатывала и перевязывала раны, помогала увечным в их насущных надобностях. Но чтобы выдержать такое, надо было либо годами воспитывать в душе стойкость, либо вовсе сердца не иметь.

— Всеславушка! — Мурава удивленно повернулась к подруге, не понимая, в чем причина задержки. — Ой, да ты какая бледная, губы аж посинели! Сомлела, видать, с духоты и непривычки. Сядь-ка ты у окошка, пусть ветерком тебя немного овеет. А мы с моей Воавр и сами справимся, она как раз, я вижу, закончила Тверда кормить.

Проворная прислужница-корелинка, жена одного из новгородских воинов, живо отняла от груди шестимесячного крепыша и поспешила на зов госпожи.

Всеслава с облегчением шагнула на приступку к узкой высокой оконнице, глоток за глотком вдыхая свежий воздух, стараясь не слушать истошный крик боли.

Чтобы не путаться под ногами у стрелков, а заодно дать себе передышку, Всеслава решила подняться наверх, принести Книгу: может, хоть Белый Бог укрепит. Еще на лестнице она почувствовала запах дыма. Сизые клубы медленно заполняли всю влазню, из-под двери выбивались рыжие языки огня. Быть не может! Неужели не потушила лучину? Хотя, какая лучина? Когда утром садилась за чтение, в окно светило солнце, да и Войнега, с которой они по старой привычке делили горницу, только недавно сюда поднималась, забрала свой лук и боевой нож. К счастью, у Всеславы не хватило храбростипробиться сквозь дым и открыть дверь, давая новую пищу огню. Хватаясь за стены, стараясь дышать ртом или вовсе не дышать, она поспешила вниз, и в это время сразу несколько десятков голосов закричали:

— Пожар!!!!!

Это горело уже внизу, там, где Гостислав хранил наиболее ценные скоры и паволоки, горело по-настоящему (не везло в этом году светлейшему Ждамиру со скорами, да разве в скорах дело), и ясно было, что это не чья-то оплошность, а умышленный поджог.