Книга Под знаменем Сокола, страница 227 – Оксана Токарева

— Нечестивые филистимляне, слуги царя Велиала! Да обрушатся крыши их домов на их головы, да сокрушатся их стопы, как сокрушились оси колесниц фараоновых! — в отчаянии проклинал подданных басилевса ребе Ицхак, видя, как буквально на глазах тает их серебро.

Едва ли не каждый день им приходилось уплачивать какие-то непонятные подати, немалая часть ушла на подарки чиновникам, обещавшим содействие, но так ничего и не сделавшим.

Всеслава выслушивала все сетования, молча доставала из заветной шкатулки перстень или серьги и шла в лавку менялы, где отчаянно торговалась за каждый медный фоллис, чтобы купить для Давида немного больше фруктов, еще одну медовую лепешку, целебное козье молоко. Сама она довольствовалась черствым хлебом с почти дармовой вяленой рыбешкой да парой раздавленных олив. Впрочем, на дне её котомки по-прежнему лежали две вещи, с которыми она не рассталась бы и под страхом голодной смерти: заветный Нежданов оберег и венец с янтарем работы Арво Кейо.

— Я собирался подарить тебе весь мир, — видя ее ухищрения, сокрушался молодой Ашина, — а между тем не могу обеспечить тебя даже самым необходимым.

— Мой мир — это ты, — возразила ему княжна. — И ясделаю все, от меня зависящее, и даже больше, чтобы этот мир сохранить.

Юноша хотел добавить что-то ещё, но вместо того только тяжко вздохнул. Чтобы Давид не протестовал и не отказывался от пищи, Всеслава взяла с блюда и, надломив, проглотила ломтик сочной дыни и кусочек лепешки (какой сладкой показалась ей эта привычная прежде еда). Однако едва Давид насытился и в изнеможении закрыл глаза, все, что осталось, она припрятала, чтобы на завтра хватило, если, конечно, это завтра для него наступит.

Шел месяц жовтень, а приморская беспечная погода словно знать не желала, что скоро зима. Стояла теплынь, какую в земле вятичей и в зените лета не всегда видали. В садах цвели розы, крестьяне снимали с деревьев спелые плоды и обирали лозу. Почти в каждом дворе в огромных бочках и чанах давили виноград и ставили созревать вино. Терпкий и озорной дух брожения смешивался с запахами моря и жареной рыбы.

Всеславе вспомнился родной Корьдно. Там в эти дни после первых заморозков снимали с репищ капусту и хозяйки созывали молодежь на капустные вечорки. Умницы да красавицы, с песнями и шутками порубив и пересыпав солью хрустящие ровные кочаны, угощались пирогами, завивали плетни-хороводы, заводили игры с удалыми парнями. У девушки до слез перехватило дыхание: так сильно зашлось в груди ретивое сердце. Неужто больше она не увидит веселых переплясов, неужто никогда, сидя за пяльцами или ткацким станом, не станет выводить затейливый узор, подтягивая подругам знакомую песню.

Булгар, Итиль, теперь Корсунь. Все эти города поражали своим величьем, все стоили тех похвал, которые им расточали восхищенные путешественники. Хорошо и даже весело рассуждать о красотах иной земли, зная, что в конце пути тебя ждет отчий дом. Всеслава ведала, что женская доля всегда означает разлуку. Не родилась еще такая девка, чтобы со страхом и сладким замиранием сердца не ждала, как придет за ней чужой чуженин везти в дальнюю незнамую сторону. А уж окажется ли та сторона в самом деле неведомым краем или соседним селищем, что кому хозяйки судеб на роду напряли. За ладой милым Нежданом Всеслава не то, что в чужой край, в иной мир побежала бы. Не во сне, наяву шагнула бы в высокий костер, кабы его зов услышала. Вместе с Давидом прошла тридевять земель и не побоялась бы преодолеть еще столько же, ведомаялишь верностью слову и чувством долга.