Книга Под знаменем Сокола, страница 149 – Оксана Токарева

Но вот прозвучала соловьиная трель, и сон улетел прочь, спала пелена, и оказалось, что кругом лишь дремучий дикий лес, в котором юной яблоне угрожает и топор дровосека, и клыки секача, и буйный ветер, грозящий все изломать и загубить. И бежать бы из леса прочь, взвиться бы под небеса к самому солнцу легкокрылой птицей, но дереву без корней не жить. Хорошо еще крепко держит мать сыра земля, и добрый родник, мечтающий донести свои воды до далекого моря, говорит, все будет хорошо, не бойся, и ярое солнце согревает своими лучами.

Близко-близко солнце, но потянись, лучи лишь обожгут текучим золотом и скроются за черной тучей, и родник уйдет вглубь земли, его путь не предугадать. И только где-то в ветвях останется петь соловей, смертельно раненный острой колючкой. И прервать бы эту песнь боли и муки, но едва оборвется звук, все поглотят холод и тьма: солнце погаснет, остановится бег родника, застынут помертвелые заледеневшие ветви. Ибо песня — это жизнь, а жизнь — это любовь, а любовь — величайшая сила, что приводит в движение мир.

— Пожалуйста! Спой еще! — Давид бен Иегуда, приподнявшись на подушках, смотрел на Всеславу, не отводя глаз. Рахим и лекарь с благоговейным ужасом застыли рядом.

Порвавшая на время связь с этим миром Всеслава не сразу сумела его услышать,но каким-то вещим чутьем осознала, что ритм дыхания юноши сделался иным. Оставив гибельные дали, Давид бен Иегуда дышал ровно и глубоко в такт своей песне.

Хотя от пережитого и перечувствованного, Всеслава едва держалась на ногах, отказать в просьбе она не смогла и умолкла, лишь когда юноша погрузился в глубокий, оздоровляющий сон. Припадок миновал, сердцебиение восстановилось, слабость и лихорадка отступили прочь.

Едва не выронив из рук саз — преданный Рахим в последний момент успел подхватить хозяйское сокровище, княжна поправила промокшее от слез покрывало и, шатаясь, побрела к выходу. Там ее уже ждал хан Азамат. Все люди, пришедшие проститься с юным сыном тархана, смотрели на нее. Затуманенный взор девушки встречал взгляды черных глаз, карих, бархатно-вишневых, зеленовато-ореховых, золотисто-медовых. А потом ее обожгла морозным пламенем знакомая ледяная синева. Хотя Ратьша Мстиславич и не мог разглядеть под покрывалом ее лица и фигуры, он, несомненно, узнал ее голос, и, судя по всему, собирался в ближайшие дни заявить о своих притязаниях.

Проснувшись на закате, Давид бен Иегуда почувствовал себя настолько хорошо, что сумел не только самостоятельно проглотить немного еды, но и пожелал подняться с постели. Это ему удалось, и лекарь, внимательно выслушав дыхание и пульс и не обнаружив следов лихорадки, выразил надежду, что в ближайшее время юноша и его отец смогут пуститься в дальнейший путь.

Хотя Иегуда бен Моисей желал лично поблагодарить деву, подарившую его сыну жизнь, хан Азамат твердо преградил ему путь: женская половина дома — не то место, куда есть доступ чужакам. Когда же Ратьша, бесстыдно посмевший прийти в дом темника с расспросами, завел разговор о корьдненской княжне, булгарский вельможа плечами пожал: а разве дочь Всеволода не погибла во время пожара, когда град, в котором она находилась, разграбили какие-то беззаконные разбойники.

Не испытывая желания продолжать обсуждение этой темы, Мстиславич прекратил дальнейшие расспросы. Однако Всеслава, наблюдавшая за беседой через узорчатую решетку, отгораживавшую комнату для гостей от женских покоев, ясно видела, что он не поверил ни единому слову булгарина. Более того, упорное желание хана Азамата скрыть от посторонних глаз свою загадочную гостью (о том, что в доме недавно появилась юная и, судя по всему, знатная незнакомка, Ратьша узнал от слуг) укрепило его уверенность в том, что девушка, голос которой он слышал, это именно княжна.