Книга К морю Хвалисскому, страница 30 – Оксана Токарева

У Торопа защемило в груди. Он вспомнил, как дома в прежние годы женщины их рода творили священную русальскую игру. Мольба выражалась не только в словах – каждое движение ритуальной пляски имело древний, сокровенный смысл. Плясание многовертимое вели босиком, распустив волосы и сняв пояса. Для него шили особые рубахи с рукавами, достающими до земли. Во время пляски рукава летели по ветру, и в серебряном свете луны женщины походили на прекрасных белых птиц.

Теперь некому кружиться на речном берегу, некому завивать березу и обходить с гудкоми сопелью поля. А если нежные девы-берегини прольют несколько дождинок-слез над разоренным селищем, на этом месте вырастет только плакун-трава.

Туман над озером собрался в клубки, украл очертания предметов, сделал их зыбкими, как оплывший воск. Морок-дурман возводил среди зарослей березняка и ольхи терема и палаты, строил легкие струги под белоснежными парусами, превращал сосенку-кривушку в дряхлую старушонку, а тонкую, кудрявую рябину рядил красной девицей. Туман навешивал завесы, словно хотел предостеречь, будто желал сохранить тайну. Тороп предостережения не понял, и когда одна из завес приподнялась, он увидел, что было, о чем молчать деревцам-уродцам, было, что стеречь страшным топям!

По озерному берегу там, где и сохатому пройти не по силам, бежала девушка. С непостижимой, опасной легкостью перелетала она через ручьи и протоки, по самой кромке воды огибала камышовые заросли. Девичий стан упруго покачивался на бегу, тонкие руки в крылатом изгибе вздымались к небесам, распущенная коса летела по ветру грозовым облаком, белая, как молочная кипень яблоневого цвета, рубаха надулась пузырем.

«Ох, щур меня! – подумал Тороп. – Хорошо ли тебе девица по поднебесью летается, согревает ли лунный свет крылья твои лебяжьи?» Он смотрел во все глаза, хотя понимал, что видит запретное. В тумане грань между мирами тонка, но, если обитательница озера его заметит, стоять ему до конца дней своих пнем посреди болота или бродить во тьме за пределами разума.

Но когда девушка подбежала ближе, Тороп понял, что Болотник насмеялся над ним, и что беглянка в гораздо большей опасности, чем он. Узловатые ветви сосен-кривушек с неописуемой жадностью ловили шелковые пряди ее волос, гнилые кочки с голодным чавканьем хватали легкие, быстрые стопы, туман хищно расставлял свою липкую паутину. Болотная нечисть чуяла теплую человеческую кровь, осязала живую плоть и не собиралась упускать добычу.

Тороп узнал беглянку – трудно было не узнать новгородскую боярышню. Мурава Вышатьевна любила полесовничать, ради добрых трав, пригодных в лечбе, частенько поднималась до свету. Знала ведь дочь ромейки, что трава, срезанная на рассвете, обретает особую силу – силу купавшегося в росе солнца. Но нынче, верно, не в травах было дело, да и кто ж траву на болоте ищет?

Последняя кочка под ногой Муравы рассыпалась ворохом гнилья и потащила боярскую дочь на дно, но мерянин опередил Болотника на волосок. Он сбросил с плеч свою добычу и кинулся вперед, успев подхватить девушку за миг до того, как трясина забрала ее в полон.

Мурава была почти в забытьи: ноги ее подкосились, голова безвольно поникла, только худенькие плечи продолжали вздрагивать от рыданий, да сердце в груди колотилось пойманной в силок птицей. Вот уж не думалось Торопу, что когда-то придется держать на руках красу-боярышню. Увидь его нынче новгородские парни – с ума бы посходили от зависти!