Книга Дочь Водяного, страница 4 – Оксана Токарева

— Ты, салага, сам думай, — поучал Михаила Анатолий Тихонович Петров, бывалый военный корреспондент, освещавший еще ввод советских войск в соседнюю дружественную страну на востоке. — Если будешь только сидеть на корпункте и бухать со снабженцами и начальством, то связи полезные, может быть, и приобретешь, а опыта не наберешься.

Михаил с коллегой соглашался, поскольку знал, что, в отличие от некоторых собкоров теленовостей, тот не просто позировал перед камерами на фоне военной техники, а участвовал в боевых операциях и душманов видел вблизи. Другое дело, что, пробираясь по горам с воинами-интернационалистами, он, конечно, не предполагал когда-нибудь освещать конфликт в собственной стране.

— Но ведь автомат нам все равно не выдадут, — вспоминая правила журналистской этики, уточнил на всякий случай Михаил.

— Автомат тебе, салага, и не нужен, — усмехнулся матерый военкор. — Ну, разве что придется из окружения прорываться. Такое тоже бывало. А так наше оружие — вот.

Он указал на зеркалку и блокнот с набором очиненных карандашей. Ручкой, особенно зимой, Анатолий Тихонович принципиально не пользовался. «Замёрзнет нафиг, а тебе интервью записывать».

Горы еще только началиодеваться зеленью, или зеленкой, как говорили военные, но солнце уже припекало по-весеннему, поэтому, хотя дул свежий ветерок, ехать на броне среди гомонящих смеющихся бойцов было почти комфортно. Только следи, чтобы, увлекшись разговором, не сверзиться на дорогу. Накануне они с ребятами замечательно посидели, отмечая чей-то день рождения, и не только со спиртом, но также с гитарой и дудочкой. Утром срочники, которые ехали рядом на броне, упросили продолжить, а Михаил и не возражал. Он ведь не мог сказать, что играет вовсе не для бойцов, вернее, не только для них.

Дед Овтай оказался прав. Хотя горные духи и отличались от привычных родичей Лешего или мокшанской матери леса Вирь-авы, дудочку они слышали и от помощи не отказывались. Другое дело, что обитатели Тонких миров были придирчивы и признавали не всякий репертуар. К примеру, от разных «Масковых лаев» и прочих «Виражей» и «Сияющих», не говоря уже о песнях Примадонны, они либо бросались врассыпную, либо становились неуправляемыми. Зато песни Высоцкого, Цоя или Кинчева слушали внимательно, на зов сразу откликались и об опасности предупреждали исправно.

— Там впереди заминировано, — услышав послание одного из духов земли, подал голос Михаил, ясно видевший заложенную на дороге фугасную мину.

— Почем знаешь, салага? — недоуменно глянул на Михаила Анатолий Тихонович.

— Интуиция, — пояснил Михаил, с тоской понимая, что его скорее отволокут на допрос в комендатуру, чем поверят.

Но лейтенант с тувинским или якутским именем и смуглым скуластым лицом без разговоров связался с головной машиной колонны. Едва только к месту предполагаемого подрыва, обнаружив мину, но не успев ее обезвредить, подобрались саперы, горы разразились огнем, и не только из стрелкового оружия.

Грохот, ощущавшийся всем телом, не просто оглушал, а сбивал сердечный ритм. Глаза сразу ослепли от вспышек, в рот и нос набился песок. Мир вокруг изгибался в жутких конвульсиях, причем не только на уровне травмированного шоком от первого в его жизни обстрела сознания. Зрением тонких миров Михаил видел, как рвется ткань бытия, как образуются не просто воронки, а жуткие каверны, сквозь которые в мир людей устремляются слизь и скверна Нави.