Книга Царевна-лягушка для герпетолога, страница 46 – Оксана Токарева

Иван страдальчески закатил глаза, а Левушка снисходительно улыбнулся. Он заботу тети Лены, как он называл нашу маму, воспринимал философски и, кажется, даже с легкой завистью, поскольку на его долю даже в детстве ничего подобного не выпало. Вера Дмитриевна, рано овдовев, поднимала сына одна и буквально разрывалась между работой в реставрационной мастерской, различными кружками ИЗО и своим рукоделием. Именно поэтому так уж сложилось, что Левушка не только летом, но и зимой почти все свободное время проводил у нас, а потом даже раньше меня начал работать.

— Ну почему надо вечно лезть со своими советами? — негодующе шипел Иван, пока я, прикрыв микрофон, отбивалась от мамы.

— Скажи спасибо, что тетя Лена не вспомнила про мои пятиколесные «Жигули» и не присоветовала ехать на них, — усмехнулся Левушка, имея в виду принадлежавшую еще его деду «пятерку», которую много лет назад сослали на дачу из-за невозможности пройти техосмотр.

Лель прекрасно водил и мечтал о машине, но первые заработанные и накопленные деньги потратил на концертный гобой.

— Это был бы не самый плохой вариант, — ухмыльнулся Иван, который старый драндулет тоже любил и вместе с нашим отцом помогал Левушке поддерживать автомобиль на ходу.

— Как в «Гарри Поттере», — кивнул Лева. — Боюсь, только дед Овтай не понял бы.

Я погрозила парням кулаком, про себя отметив спросить, кто такой дед Овтай, потом с елейной улыбкой вернулась к маме:

— Спасибо за заботу, но нам вообще-то совсем в другую сторону, — скрестив пальцы, объяснила я, надеясь, что мое вранье не выйдет нам всем боком. — И делать такой огромный крюк не с руки.

На самом деле мы вышли из автобуса, всего пару остановок не доехав до нашей деревни, и всю дорогу воровато озирались, опасаясь увидеть знакомые лица. Зоркая баба Фрося и другие соседки всенепременно доложили бы маме, что никаких посторонних девчат мы с собой не везли. Но, к счастью, все знакомые дачники проехали, видимо, еще вчера, а баба Фрося и другие деревенские в такую хорошую погоду либо благонравно копались в огородах, либо сидели с удочками на речке.

Выгрузив пожитки на обветшавшую лавочку под просевшимбетонным козырьком, мы еще раз проверили шнурки и крепежи, распределили поклажу и, отыскав знакомую тропу, углубились в лес, провожаемые недоуменными взглядами редких пассажиров. Для грибников мы слишком основательно собрались. Да и какие грибы в такую пору, когда даже земляника пока только пыталась цвести, прячась среди незабудок, ландышей и кошачьей дремы? А все рыбные места, как и удобные выходы к реке, находились выше по течению.

Впрочем, мы пересуды не слушали и назад не оборачивались, оставив людскую суету в пыльном бензиновом мареве разбитой дороги, на которой сквозь давно не латанные трещины упорно прорастала трава. Миновав недавно сбросивший последние сережки кудрявый березняк, пройдя сквозь убранную неприметным желтоватым цветом тенистую дубраву, полюбовавшись на залитые солнцем поляны, откуда вездесущие одуванчики и захватчик-борщевик пока не вытеснили лесное разнотравье, мы углубились в темный глухой бор.

Попадавшиеся в прогалках аметистовые всполохи сочевичника сначала сменились белыми колокольчиками кислицы, а потом ноги в кроссовках по щиколотку утонули в прелой хвое и влажном мхе. Под ногами что-то чавкало, и этот звук, периодически перемежаемый надрывным стоном сухостоя, раздавался особенно навязчиво и резко в тяжелой, давящей тишине, не нарушаемой ни пением птиц, ни журчанием ручья. Мохнатые лапы елей зловеще смыкались за спиной, словно подстегивая. Едва заметную и явно не людскую тропу через каждые десять метров преграждали то обросшие мхом сухие деревья, то заросли колючего кустарника, норовившего оставить себе на память клок нашей одежды или прядь из моей косы.