Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 22 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

– Кто девчонке мать заменит, если она умрет? – рычал на него Рагнар, бледный до синевы, с ввалившимися глазами и трясущимися руками, огромным кровоподтеком на половину тела и тремя сломанными ребрами.

– А мне тебя кто заменит? – упрямился Хельм, боясь за него до дрожи и виня себя в том, что не сберег.

– А я, – уголок бледных губ Рагнара приподнялся, – к тебе даже из Хельхейма вернусь. Какая-то река и цепная псина меня не остановят[8].

Хельм лишь качнул головой: из Хельхейма даже пресветлому Бальдру[9]не суждено будет вернуться[10]. Но об асах[11]Рагнар был невысокого мнения и страшно клял каждого из них, когда под утро женщина умерла. Мешал проклятия с задушенными рыданиями.

– Зачем все это тогда? – спрашивал Рагнар, глядя на Хельма покрасневшими глазами. – Зачем Охота? Зачем весь этот мир, если каждый в нем рождается страдая и умирает от рук себе подобных или лап чудовищ?

У Хельма не было ответа на вопрос. Все, что он мог, – лишь осторожно гладить Рагнара по спине в надежде утешить. А после – найти живых родственников выжившей девочки. Но, наверное, уже тогда, а может, и намного раньше Хельм начал терять его.

* * *

– Я потерял того, кто был мне всего дороже, – отвечает Хельм, глядя в глаза тьме, в каждые по очереди. Но ни одни из них не пылают таким же солнечным золотом, что глаза Рагнара. Сколько Хельм не видел их? Год? Два? Сотню?

– И думаешь, это достаточная причина, чтобы прийти к границе миров и надеяться, будто тебя пропустят? – вопрошает тьма, и голос ее становится все более угрожающим.

– Не пропустите, сам пройду, – отвечает Хельм, сжимая топор. Он ненавидит убивать. А убивать тогда, когда можно этого избежать, – еще больше. Но он должен идти вперед. Он должен гнаться. Вся его жизнь – погоня. Бесконечный Дикий гон.

Он не может остановиться сейчас. Особенно после того, как не остановился раньше.

* * *

– Ты стал охотником при жизни, будешь им и после смерти? – спрашивал Рагнар, лежа на шкурах около очага. За стенами вилась зима, близилась Йольская ночь, когда мертвые охотники поскачут по небу над миром живых в вихре Дикого гона. Хельм и Рагнар, пока были живы, могли выходить в мир людей, когда им вздумается или же когда тревожное чутье Рагнара потянет их на новую охоту. Но потом, после смерти, у них будет лишь одна ночь, когда границы между мирами стерты, одна безумная скачка. Однако до этого, как казалось Хельму, еще так далеко. Не живя в человеческом мире, он, достигнув юношеской зрелости, перестал меняться вовсе и с каждым годом все с большим трудом вспоминал, сколько ему минуло зим. И если уж смерть от старости ему не грозила, то осталась только гибель в бою и Вальгалла[12].

Хельм несколько раз моргнул – тепло очага почти усыпило его.

– Если мне будет дозволено выбирать, – заговорил он, – я предпочел бы Охоту. Чертог вечных битв меня не прельщает.

– Твой отец, верно, огорчился бы, услышав такие слова. – Улыбка Рагнара сверкнула, острая, как лезвие ножа; взгляд, брошенный через плечо, горел огнем и золотом.

– Не думаю, – качнул головой Хельм, – мой отец был кузнецом, а мать – ткачихой. Мирные и добрые люди. Но так вышло, что им пришлось умереть сражаясь. Кажется мне, они были бы счастливы очутиться в садах Фрейи[13]; жаль, что это невозможно. Мне хотелось бы и после смерти помогать людям. А тебе чего хочется?