Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 114 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Нет, ему не послышалось. Незнакомец смотрел на него своими странными змеиными глазами. Он не моргал. Вообще.

«Псих. Не иначе. Нужно убираться как можно скорее», – пронеслось у Штефана в голове.

До полуночи оставался час. Гостей так поздно Новак не ждал. Но избавиться от незнакомца ему захотелось нестерпимо. А еще где-то в глубине души шевельнулась дикая, отчаянная надежда прославиться.

Штефан на мгновение представил себя, хорошо одетого и успешного, в собственной галерее среди фанатов и журналистов. А рядом с ним – его прекрасная Анжелика, льнет к нему так, что он чувствует жар юного тела даже сквозь тонкий бархат ее узкого черного платья. Что такое чья-то случайная жизнь по сравнению с этим?

Образ был настолько ярким, что Новак ответил почти мгновенно:

– Я согласен.

Он ожидал, что из воздуха появится волшебный договор, который нужно будет подписать окровавленным пером, но вместо этого незнакомец взял нож со стола и сделал маленький надрез на ладони Штефана, после чего просто крепко пожал его раненую руку. Кровь отпечаталась на чужой коже.

– Клянетесь выполнить мое условие, мистер Новак?

– Клянусь.

– Договорились. – Незнакомец встал, чтобы уйти.

– А если я не справлюсь? – бросил ему вслед Новак.

– Вы умрете. Медленно. И весьма мучительно.

А потом он смешался с толпой.

Штефан уставился на рану. Кровь набралась в тонком порезе, он вытер ее салфеткой. Затем доел и допил за своим чокнутым собеседником, заглянул в уборную, а после, шатаясь, побрел домой.

По дороге Новак наблюдал веселящийся городок, который и не собирался успокаиваться, несмотря на поздний час. Ему попадались нетрезвые компании, целующиеся пары и снующие группки молодежи с мешками и корзинками для сладостей. Последние раздражали более всех своим вызывающим поведением и бесконечными криками: «Сладость или гадость». А еще он не понимал родителей, которые спокойно отпускали отпрысков клянчить конфеты, в то время как любой сосед мог оказаться психопатом и начинить угощения крысиным ядом, иглами или бритвенными лезвиями. Штефан слышал о таких историях каждый год. Все они заканчивались плачевно.

Он неспешно миновал наиболее оживленные улочки и уже на подходе к дому поскользнулся на разбитой тыкве. Просто не заметил оранжевые ошметки на каменной мостовой. Упал. Ушиб локоть и ссадил до крови левую ладонь. Выругался, проклиная этот чертов праздник, тупых людей и мерзкие тыквы. Добрел, прихрамывая, до своей двери.

Штефан снимал крохотную квартирку в полуподвале на тихой узенькой улочке без магазинных витрин и назойливых туристов. Здесь было так тесно, что творческий беспорядок превратился в обыкновенный бардак.

Сквозь единственное окошко под потолком проникал слабый свет уличного фонаря. Он выхватывал заваленные стеллажи с красками, альбомами, флаконами растворителя и лака, старыми кистями, торчащими из банок, рулонами ватмана, огрызками карандашей, засохшими палитрами и грязными тряпками. Вдоль стен стояли большие полотна, которые приходилось ставить так плотно друг к другу, что они грозились слипнуться. Мольберт с чистым холстом стоял у окна. На большом столе посреди комнаты россыпью лежали альбомные листы с набросками. Среди них блестели старые мастихины, наточенные до опасной остроты, но работать такими инструментами было одно удовольствие.