Книга Искусственные ужасы, страница 194 – Борис Хантаев, Ольга Кочешева

Подойдя к бармену, он достал из-за спины небольшую шкатулку и, открыв её, кое-что тому показал. Это длилось недолго, каких-то несколько секунд, но после этого Рудольф, как ошпаренный, выбежал из бара.

– Что он там увидел? – поинтересовалась Хелен.

– Самую страшную вещь на всём белом свете. Он увидел правду, – ответил Официант.

– Ну а всё-таки, какую именно правду? – спросил Филипп.

– Он увидел, как его девушка даёт в жопу его лучшему другу прямо в этот самый момент. А он хотел ей предложение сделать, но жизнь – боль, поэтому он убьёт друга, убьёт свою девушку, а после воткнёт спицу, что подобрал здесь, себе в шею, и боль закончится навсегда. Но, думаю, на сегодня с меня добрых дел достаточно.

25 дней до премьеры

За последние дни Густав прошёл все круги ада: смерть жены, разговор с её родителями, которые обвинили его в произошедшем, не пытаясь войти в положение и забывая, что не одни они потеряли родного человека. Потом ворвавшиеся в его дом полицейские, допрос и ужасающие новости, о которых вскоре так или иначе заговорил весь Берлин. И если раньше он с предвкушением читал заметки о пьесе, то теперь ему хотелось навсегда вычеркнуть своё имя и не иметь с кровавой постановкой ничего общего. Но было слишком поздно. Ещё и Ангел, требовавший немедленно вернуться к репетициям, не оставил ему выбора. Страх за сына вытеснил другие чувства, и он продолжил заниматься постановкой, хоть уже и без прежнего энтузиазма. Ну что ему ещё оставалось?

Первая репетиция после предпремьерного показа прошла даже неплохо. Он сказал несколько важных слов, чтобы ни у кого из труппы не возникло сомнений, а вера в то, что они занимаются важным делом, только укрепилась. Хотя у него самого опускались руки. Какое знакомое чувство. Кто бы мог подумать, что раньше они опускались из-за невозможности поставить пьесу, а теперь – от невозможности отказаться от неё. Кто-то определённо перетасовал колоду его жизни, а у него совсем не осталось козырей.

Теперь, когда до премьеры оставался месяц, Густав знал по опыту, в театре предстояло находиться с утра до позднего вечера. Наверное, это к лучшему. Потому что, вернувшись в квартиру, пустую и потерявшую всякие звуки и запахи, Фишер испытал чувство дежавю. Для него будто всё повторялось. Лили снова покинула его – на сей раз уже навсегда. Он взглянул на люстру, точнее, на крюк, свисавший с потолка, потом перевёл взгляд на разбросанные по полу осколки плафонов; он так и не удосужился их прибрать и теперь, смотря на эту картину, обречённо вздохнул. Наверно, Густав бы давно сдался, последовал за ней. Вот только теперь не мог, зная, что только в его силах спасти собственного сына.

Он вошёл в спальню, шагнул к платяному шкафу и распахнул дверцы. Его обдало запахом её духов – ароматом жасмина, ванили и сандалового дерева. Ему даже на мгновение почудилось, что Лили совсем недавно покинула эту комнату. Густав стянул с вешалки платье, поднёс струящуюся ткань к лицу и, вдыхая родной запах, прикрыл глаза.

Он почти физически ощутил её присутствие. Будтосжимал в объятиях Лили, а не какую-то тряпку. Тонул в тонком аромате, представлял, как зарывается носом в мягкие светлые волосы. Кажется, ощущал едва уловимый шорох юбки, стук каблуков и её смех. А в памяти то и дело всплывали тёплая улыбка и милое лицо. Только вместо облегчения это причиняло ему невыносимую боль. Он тихонько заплакал. Глаза защипало, а слёзы потекли по лицу. Наедине с собой он не видел смысла сдерживаться. Распахнув покрасневшие глаза, Густав с отчаяньем отшвырнул платье в сторону и, схватившись за покрывало, резко сдёрнул его с кровати.