Книга Его версия дома, страница 80 – Хантер Грейвс

Тренер резко свистнула, и зал вновь наполнился рёвом, скрипом подошв и глухими ударами мяча о ладони. Я стоял почти в тени, прислонившись к прохладной стене. Возможно, пара девушек краем глаза заметила незнакомую фигуру в рубашке, но их внимание было там, на площадке. Я был фоном.

— ЕЩЕ РАЗ!

Свирепый, хриплый крик, перекрывший все остальные звуки, заставил меня инстинктивно поднять глаза.

И это стало моей главной ошибкой.

Главной и окончательной.

Её голос был не просто громким — это был рёв. Воплощённая воля, которая не просила, а перекраивала пространство вокруг себя. Он бил по барабанным перепонкам, заставляя содрогаться рёбра, и в этом гуле не было ничего человеческого. Только сила.

И эта сила была отлита в форму, от которой у меня предательски сжалось всё внутри.

Она была высокая. Самая высокая из всех, и в этом не было нескладности — только владение пространством. Не худощавая девчонка-подросток, как те, что сводили с ума Коула своим хрупким видом. Нет.

Это был воин.

Я позволил — нет, я не позволил, я был вынужден, я был прикован — скользнуть взглядом по ней. И с каждой деталью ненависть к себе нарастала, вставая комом в горле, потому что я не мог остановиться.

Крепкие, широкие плечи, на которых лежала некая тяжесть. Не изящный изгиб, а мощный каркас. Сильный, плотный торс, собранный в тугой узел мышц под мокрой майкой — не для красоты, а для удара, для прыжка, для того, чтобы выдерживать и давить. И бёдра… Боже, эти бёдра. Широкие, мощные, натренированные до состоянияживой стали. Основание, из которого рождалась вся её разрушительная мощь. Это не было то, что воспевали в глупых журналах. Это была архитектура силы. Священная геометрия абсолютной, физической доминации.

И это… это сводило с ума. Потому что я, Кертис Ричардсон, который годами оттачивал в себе ледяное безразличие, который презирал слабость и превозносил контроль, смотрел на неё и видел не объект. Видел идеал. Извращённый, невозможный, порочный идеал всего, что я должен был презирать, но что теперь притягивало с силой гравитационной чёрной дыры.

Я ненавидел себя. Лютой, молчаливой ненавистью. За этот взгляд. За эту слабость. За то, что мой разум, заточенный под анализ угроз, теперь анализировал изгиб её позвоночника, когда она наклонялась, готовясь к приёму.

Но я не мог. Я просто, блять, не мог отвести глаз.

Потому что она была не просто девчонкой. Она была живым укором. Воплощением той самой, неукротимой и опасной жизни, которую я давно променял на долг в тени монстра. И теперь, увидев её, я уже не мог невидеть. И не мог забыть.

Единственное, что вырвало меня из этого парализующего созерцания — её же собственный, оглушительный, яростный мат. Она пропустила мяч. Идеальная машина дала сбой. И её тело, только что бывшее воплощением силы и контроля, внезапно обмякло, потеряв равновесие, и понеслось вниз, к жестокому полу.

Я не думал. Не анализировал. Не контролировал.

Мое тело — выдрессированное годами на реакцию, на спасение, на перехват — взвелось с места еще до того, как сознание отдало команду. Оно опередило меня, предав все принципы, всю осторожность, всю миссию.

Я рванулся вперед, рассекая пространство зала. Время сжалось в точку. Были только я, стремительное расстояние и она, падающая.

И вместо холодного дерева её тело — теплое, плотное, отдающееся глухим ударом — встретилось с моими руками. Мои пальцы впились в молодое тело, ощущая под ней жар, упругость мышц и быстрый ритм сердца. И её глаза… Они лишь на секунду задержались на мне. Распахнутые, изумлённо-зелёные, но без тени страха. Ни паники, ни благодарности. Только мгновенная, животная оценка ситуации. Она проморгала — длинными, каштановыми ресницами, с которых слетела капля пота — и в её взгляде прочёл лишь одно: «Почему ты здесь?»