Книга Его версия дома, страница 159 – Хантер Грейвс

Я метнулась обратно на кухню, к столу, где лежал мой телефон. Пальцы дрожали, скользя по стеклу.

Возьми трубку. Пожалуйста, возьми трубку.

Гудки прекратились, но вместо его голоса в трубке ударил шум. Хаотичный, оглушительный. Глухие хлопки, похожие на выстрелы, но приглушённые. Крики — отрывистые, командные, нечеловеческие от напряжения. Я невольно съёжилась, прижимая телефон к уху так, что он врезался в кость.

— Блять, я тебе голову отрублю нахуй, 2–1! Шевелись!

Потом — резкий звук, будто телефон перехватили. Дыхание. Быстрое, хриплое. И затем его голос, обращённый уже ко мне, сменился в секунду.

— Малышка?

От одного этого слова у меня внутри всё оборвалось и сжалось одновременно. Слёзы, которые я сдерживала, хлынули с новой силой.

— Я тут... — я начала, голос сорвался на жалкий, детский шёпот. Как объяснить это? Как втиснуть свой маленький, постыдный домашний кошмар в тот мир выстрелов и его ярости? — М-мама... мама у-ударила меня... с-сначала раздела... п-потом...

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, если не считать приглушённых ругательств и какого-то металлического скрежета на заднем плане.

— Что она сделала?

Я сглотнула ком в горле, вытирая тыльной стороной ладони мокрое от слёз и крови лицо.

— Она... — голос сорвался, но я заставила себя говорить, выталкивая слова через спазм. — Она сказала раздеться. Осматривала меня. Искала... я не знаю что. Потом я сказала, что не поеду в клинику, что сама решу... И она… ударила… по лицу. Кровь пошла из носа…

— Раздела, — повторил он. Не вопрос. Констатация. Его голос оставался всё таким же ровным и безжизненным. — Осматривала. Ударила.

Он произнёс эти слова так, будто заносил их в протокол. В список обвинений. И с каждым словом воздух в трубке, казалось, становился холоднее.

Я лишь продолжала всхлипывать, чувствуя, как мое временное спокойствие тает под напором нового страха. Не перед матерью, не перед завтрашней клиникой. Перед тем, что он сейчас сделает. И перед тем, что сейчас от меня потребуют.

— Я не хочу... — голос мой снова превратился в жалкий, детский шёпот, полный беспомощности. — Не хочу никудаехать... Мне страшно, Коул. Мне так страшно...

На той стороне провода раздался резкий, сдавленный выдох. Потом — тихий, но чёткий звук, будто он что-то твёрдое поставил на место.

— Отец дома?

— Да... — прошептала я, вытирая ладонью остатки слёз. — Он увидел это, и помог остановить кровь. Отчитал маму, и она ушла... Он сейчас ждёт, чтобы отвести меня в университет.

Я произнесла это, и внутри снова сжалось. Университет. Лекции. Джессика с её холодным взглядом. Всё это казалось теперь такой далёкой, чужой жизнью. Похожей на тюремный двор для прогулок.

На том конце провода наступила короткая пауза. Я слышала его ровное дыхание и далёкий, уже почти привычный, фоновый гул какого-то движения.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе я уловила странное удовлетворение. Как будто услышал именно то, что хотел. — Значит, генерал выбрал сторону. Это важно.

— Слушай внимательно, — его голос стал мягче, но не потерял своей стальной чёткости. — Пока я дышу, никто тебя больше не тронет. Сейчас отец тебя отвезет в универ, а вечером... вечером я заберу тебя сам.

«Заберу тебя сам».

Эти слова вызвали внутри вихрь — панический восторг и леденящий ужас. Он говорил о том, чтобы вырвать меня из этого дома навсегда. И часть меня отчаянно, до боли, этого хотела.