Книга Его версия дома, страница 121 – Хантер Грейвс

— Тогда поехали. Твой личный праздник ждёт.

Я провёл её к выходу, и моя рука на её спине была не просто жестом. Это была печать. Напоминание. Граница между её новым миром, где есть только я и её боль, смешанная с восторгом, и тем старым, где рыжие капитаны и братья со сломанной волей пытались играть в свои жалкие игры.

Начинается первый акт.

Кейт

«И тогда я поняла: он и вправду весь мой на этот вечер. Каждую секунду. Каждое решение. Каждое движение. До самого конца.»

— Кейт Арден.

Внутри меня бушевал ураган — такой стремительный и всепоглощающий, что, казалось, он вот-вот вырвется наружу сквозь кожу. Я чувствовала себя наэлектризованной, сверх живой, будто каждый нерв пел от напряжения. Даже воздух в салоне машины казался гуще, насыщеннее, и каждый вдох обжигал лёгкие холодом и свободой.

— Я даже боли не почувствовала! — вырвалось у меня, и мой голос прозвучал странно — звонко, почти ликующе, перекрывая тихий гул двигателя. Мои пальцы сами собой потянулись к пластырю на лбу, но вместо боли под подушечками пульсировало лишь тепло, смутное напоминание о столкновении, которое уже казалось не реальностью, а ярким сном.

Коул, не сводя глаз с тёмной ленты дороги, позволил себе мягкую, одобрительную улыбку, которая на миг смягчила жёсткий контур его челюсти. Он плавно увеличил скорость, и городские огни мелькавшие за окном, начали редеть, уступая место сплошной чёрной глади полей и призрачным очертаниям придорожных деревьев.

— Это потому что в тот момент не было места ни для чего постороннего, детка — сказал он, и его слова, спокойные и размеренные, удивительным образом вписались в хаотичный вихрь моих мыслей, придав ему некое подобие порядка. — Ни для страха, ни для сомнений. Была только цель и твоя воля её достичь. Редкое и прекрасное состояние.

Он был прав. В тот миг, в полёте, не существовало ни «соседа» в голове, ни тревожного холодка в груди, ни оценивающих взглядов трибун. Была только я, мяч и необходимость его спасти. И я это сделала. Тело ныло приглушённой, далёкой болью, но это было приятное, почти гордое нытьё — отметина, свидетельство свершившегося.

И тут, как будто на смену отступающей волне адреналина, из глубины поднялось что-то знакомое и удушающее. Лёгкая дрожь в кончиках пальцев, внезапно вспотевшие ладони, учащённый стук сердца, который уже не был ликующим, а стал неровным и тревожным. Сосед просыпался, напоминая о себе привычной, изматывающей паникой. А что теперь? Что скажут? Ты чуть не убилась на глазах у всех. Надо вернуться к нормальности. Сейчас. Нужно позвонить...

Инстинктивно, почти что спасаясь от этого накатывающеговнутреннего шторма, я потянулась к телефону, лежавшему на сиденье между нами.

— Мне нужно... нужно позвонить родителям... — проговорила я, и мой голос, ещё секунду назад звучавший так уверенно, вдруг стал тише, потерянней. — Сказать, что я... что мы...

Коул не стал перебивать. Он позволил мне договорить, а затем мягко, почти задумчиво, покачал головой.

— Знаешь, я уже позвонил, пока ты переодевалась, — сказал он, и в его тоне не было ни упрёка, ни торжества. Лишь простая констатация факта, произнесённая с лёгкой, усталой теплотой. — Твоя мама как раз заканчивала операцию, отец был на совещании. Я сказал, что ты в порядке, немного потрясена, но счастлива, и что я позабочусь... о тебе.