Книга Леденцы со вкусом крови, страница 107 – Дэниел Краус

Мэл долго этим занимался, пока однажды не швырнул свернутую газету с такой силой, что пробил аккуратную дыру в чужом окне. Заинтригованный своим достижением и восхищенный почти идеально круглым отверстием, он попытался это повторить. Во втором доме разлетелось уже целое окно гостиной, оставив после себя завораживающий узор из осколков в раме: треугольники сплетались в горные кряжи, изгибы струились океанскими волнами, острые иглы щерились акульими зубами. Окно, как по волшебству, стало чем-то, чем можно любоваться весь день – но, разумеется, не ему. Раздалось шлепанье сланцев, женский крик, и Мэл дал деру, понимая, что это его последний день в качестве газетчика. Досадно, ведь из этого наконец-то вышло что-то дельное.

Вечером, вызванный на ковер и уволенный, Мэл пришел домой, закрыл за собой дверь спальни, вынул из потрепанной коробки для завтраков краску и кисти и нарисовал по памяти два разбитых окна. Он обнаружил, что разбитое окно можно воссоздать миллионами разных способов и что каждое острие, как стрелка, указывает на другие стеклянные шедевры и расколотое небытие. Эти линии между точками для Мэла Германа стали искусством, хотя он его так не называл. Он просто этим занимался, быстро и между прочим, как иной ребенок мог бы чиркнуть что-нибудь в дневник.

После того дня Мэл Герман рисовал все, что видел, а видел он, когда гулял, так что все просто: он гулял и гулял, без остановки. В те времена он рисовал так яростно, что кисть рассыпалась в щепки. Раньше все было иначе. Раньше он рисовал то же, что и все дети: фэнтезийные штуки, обычные штуки, штуки, ради которых не нужно слоняться по городу. Задолго до того, как умчать в мегаполис посреди ночи, брат Мэла, на пять лет его старше, возникал из своей комнаты, полной шума, дыма и музыки, и высмеивал рисунки Мэла: «Лох, гомик, девчонка». Но Мэл не бросал свое ремесло, и вскоре его брат смягчился и стал, попыхивая сигаретой, бросать Мэлу на кровать музыкальные альбомы. «Нарисуй что-нибудь вроде этого, – говорил брат, – мне срочно нужна обложка». Мэл подчинялся и, заслышав из-за запертой двери, как брат мучает гитару, превращал эту какофонию в картину.

Затем брат бросил школу и уехал. Мэл продолжал рисовать: он был уверен, что брат вернется. И через несколько недель он действительно вернулся: побледневший, погрустневший, осунувшийся, с трясущимися пальцами и голодный как волк. Выдыхая никотиново-пивные пары, он отрапортовал, что в городе его группа активно репетирует, что они наводят шороху и пользуются успехом и что ему срочно нужна новая обложка альбома, поэтому ты уж, Мэл, поднажми, поднажми, чувак. Брат снова уехал, а Мэл поднажал.

Во второй раз брат вернулся примерно через год, костлявый, как узник Бухенвальда, с такой же сухой и шершавой кожей, как оберточная бумага, на которой Мэлу давали рисовать в школе. От него пахло тухлятиной, зубы потемнели, а длинные волосы, некогда его гордость, частично выпали и свалялись в скользкие колтуны. Несколько ногтей обгорели дочерна. Мэл это заметил и испугался, что брат не сможет играть на гитаре. Но он только и сказал: «Спички», харкая соплями и потирая свои дрожащие от холода локти. Разговоров о группе на этот раз было меньше, а о финансовой нужде – больше. Отец, как обычно, ничего ему не дал, тем более что деньги брат Мэла собирался потратить на потакание своим вредным привычкам. После полуночной перепалки на эту тему брат Мэла снова ушел в туман, не забрав ни одну из десятков картин, которые Мэл написал для его группы.