Книга Леденцы со вкусом крови, страница 108 – Дэниел Краус

Поэтому он перестал рисовать обложки альбомов и стал рисовать мир. Те два разбитых окна не выходили у него из головы. Мэл с нетерпением ждал новой возможности заняться подобным творчеством и поэтому носил в кармане рубашки камень. С каждым шагом камень бился о его сердце – «бум, бум, бум, бум», – а к вечеру кожа под ним воспалилась и посинела, через некоторое время затвердев. С каждым шагом это оружие делало его сильнее. Его сердце – камень.

Однажды он бросил этот камень, чтобы отпугнуть бешеную собаку, выпрыгнувшую из заброшенного паровозного депо. Мэл уже повзрослел, да и глупо как-то таскать с собой камень, поэтому он заменил его кое-чем получше: навесным замком, который все еще болтался на двери в спальню брата. Мэлу понравилось, как его рука обвила холодный металл, как крепко безымянный палец обхватил дужку. Зажатый в ладони замок обращает в металл и сам кулак Мэла. Его сердце тоже обращается в металл, когда новое оружие, лежа в кармане, безжалостно бьется о грудь с каждым из тысячи шагов, которыми он мерит город: «звяк, звяк, звяк, звяк». Чтобы его спрятать, он находит старую черную футболку брата и надевает поверх своей одежды практически каждый день.

Затем, в сочельник, Мэл проходит по городской площади, уткнувшись в черную футболку подбородком, и видит знакомую инсталляцию: Мария, Иосиф, ангелы, пастухи и младенец. Он выбирает одного из волхвов, сует руку под футболку и достает свое сердце. Обжигая руку холодом, замок ощущается в десять раз тяжелее, и, пока это приятное ощущение тяжести не ушло, Мэл наносит несколько ударов. В неразберихе замок теряется, зато остаются разрушения, обширные. Если бы только он мог запомнить все! Белые осколки лиц, золотистые кусочки костюмов, две руки, все еще сложенные в молитвенной позе. Вечером этого дня он пишет, но расчлененный старик очень уж напоминает ему брата. Мэл чувствует себя глупо и одиноко, а через некоторое время его охватывает волнение. Он понимает, что ему не хватает знакомого ощущения тяжести на груди, и он копается в комнате брата, пока не находит новый объект, еще больше и опаснее. Он кладет его под черную футболку, в нагрудный карман.

Наступает лето – кровавое для Грега Джонсона и Вилли Ван Аллена, – и Мэл Герман ходит, смотрит, слушает. Он по-прежнему покидает дом на рассвете, на цыпочках, чтобы не разбудить отца, которого при свете дня глаза бы не видели, и возвращается незадолго до наступления темноты, когда родитель флегматично подзывает его к себе. Днем же он не думает об этом, прогоняет на задворки создания. Больше Мэл не носит заплечный мешок, но все равно каждый день ходит старым маршрутом. Лето выдалось жарким, и у него потеет нос; он поправляет замотанные изолентой очки и ускоряет шаг.

Он рад лету. Учителя его бесят, особенно новый учитель ИЗО мистер Кэмпер – со своей бородой, с длинными волосами, закатанными рукавами фланелевой рубашки и требованием звать его по имени, «Бад», не говоря уже о том, как он хвалит работу Мэла, а потом смотрит на него как бы в ожидании ответа; ответа, который Мэл всеми силами старается не озвучить. Учителя, включая «Бада», всегда заявляли, что им нравятся творения Мэла, но ни разу не рассматривали их дольше нескольких секунд. «Там же все! – хотелось крикнуть Мэлу, когда они бубнили о его таланте и вешали его огромные картины в школьном коридоре рядом со всякой пачкотней. – Если вы вглядитесь, то увидите все: себя, меня, наш город, моего пропавшего брата, моего сердитого отца и все творящиеся ужасы, которых никто никогда не хочет видеть!» Вот какие мысли проносятся у него в голове. Но когда он открывает рот, из него сыплется только брань, и даже мистер «Бад» Кэмпер смотрит на него с раздражением и разочарованием.