Книга Рассвет, страница 119 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Мэтт обхватил половник большим пальцем. Латексный пузырь лопнул. Темная кровь брызнула в томатный суп и скрылась под поверхностью, как фрикаделька. Мэтт моргнул, почувствовав, как слипаются ресницы. Может, ему стоит выловить кровь половником? Но это потребует больших усилий, а он так устал…

– Маменькин сынок, проснись!

Мэтт поднял голову. Все вокруг было призрачно-белым, как будто на глазные яблоки попала молочная пенка. Тем не менее он узнал помощников, прижимающих его к полу.

– Маменькин сынок, ты собираешься подавать суп или как?

Поняв, что кровь все еще в супе, Мэтт не почувствовал ничего, кроме умиротворения. Первый помощник фыркнул, выхватил у Мэтта половник и зачерпнул себе большую порцию. Похоже, он не заметил темных, склизких бляшек, плавающих в томатном пюре. Мэтт прищурился. Последним, что он увидел за спинами помощников, была шеренга из тридцати или сорока матросов. По опыту он знал, что многие из них жаждут томатного супа, самого вкусного блюда, какое им доступно в этот дождливый, напряженный день.

На авианосце Мэтт Сирс тоже стал своего рода авианосцем, точнее, переносчиком. Он умер стоя, со сжатыми коленями, прижавшись лбом к защитному щитку. Последним, о чем он подумал, были прозрачные стаканчики с «жучиным соком» на подносах у остальных. Мэтту напиток казался густым и солоноватым. Ему захотелось его выпить и найти как можно больше запасов этого «сока», где бы их ни пришлось добывать. Раньше Мэтт думал, что на лодке достаточно съестного, но даже не догадывался, насколько прав.

Карл Нисимура обратил внимание на тишину на корабле одновременно с Дженнифер Анжелис Паган. Он бы даже опередил ее, если бы не засиделся в гальюне. День был просто адский, да и кофе сказался. Нисимура потянулся за туалетной бумагой, которую в ВМС, судя по всему, делали не как в остальном мире, а из наждачки и стекловаты… и подпружиненный хромированный держатель замер, прекратив дребезжать, а вода в унитазе перестала плескаться.

Из звуков остались только циркуляция воздуха и электрическое гудение. Это было нормально для ночного времени суток, но не для дня. Из всего плохого, что произошло за последние шестнадцать часов: нарушения в работе навигации, упыри Чака Корсо, мертвая тишина от начальства, – это была худшая новость. Это означало, что все пропало.

Нисимура тщательно подтерся (его рецидивирующий геморрой, результат сидячего образа жизни, этого не оценил) и, натянув форму, промчался мимо штурманской рубки, где все еще гудел Корсо, возвещая небывалые ужасы. На штурманском мостике творился сущий кошмар. Хенстром, Лэнг, Легг и остальные прильнули к окнам и глазели на палубу, как будто не глазели на нее точно так же каждый божий день.

Нисимура присоединился к ним и убедился, что такогоони не видели еще никогда.

Если верить избитому выражению, летная палуба авианосца, когда с нее взлетают самолеты, напоминает бал. Ясным утром, когда солнце за кормой превращало океанские волны в красную фольгу, а обе взлетно-посадочные полосы – в длинные ослепительные полосы золота, палуба превращалась в сцену. Слева, справа или в центре появлялись группы танцоров, облаченных в цвета, которые можно было различить даже из амфитеатра: ярко-синий – для авиаторов и водителей, кроваво-красный – для пожарных и аварийно-спасательных бригад, канареечно-желтый – для авиадиспетчеров и так далее. Их движения были точны, как бурре или фуэте: ловкая установка катапульт, проворное закрепление буксировочных тросов, жесты сигнальщику, изящные, как в любом пор-де-бра. Это была элитная труппа, и неверный шаг на этой сцене означал не крест на карьере в кордебалете, а смерть человека.