Онлайн книга «Фальшивая жизнь»
|
Прислушиваясь, Алтуфьев толкнул напарника локтем. Тот все понял, кивнул, подошел к женщинам: – А почему ж это – чужой? Что, судимых по деревням мало? – Ой, товарищ милиционер, здрасте! А будто вы не знаете, как раньше судили? – ухмыльнулась осанистая – в три обхвата – баба в белом платке. – Ить культ личности был! Тут же поднялся гвалт. – Культ не культ – а суд справедливый был! – Да где же справедливый-то? Где? – Ой, Надюха… Это ты, небось, про раскулачивание? Так правильно! Вы кулаки и были! – Это мы-то кулаки?! – А кто троих коней держал? И коров – целое стадо. – А ты чужих-то коней не считай! А то я вот тебе посчитаю! Осанистая Надюха схватила грабли, явно намереваясь ударить языкастую собеседницу по хребту. И ударила бы, да та вовремя увернулась, заверещала: – Товарищ милиционер, не видите разве? Тут против советской власти идут! – Так, женщины. Цыц! – быстро успокоил Ревякин. – Значит, считаете, судимые ваши односельчане убить не могли? – Не-е… Говорим же – не звери. – А у многих и кишка тонка. Это по пьяни разве… – Вот-вот! – Опер поспешно закивал. – Я и говорю – по пьяни… Вот хоть тот же Ломов… – Лом-то? Ну, он, конечно, хулиган… Но девку! Тем более свою, местную. Обозвать может, а так… – Скорей Голец! – в беседу вступили и мужики-лесорубы, добирающиеся на дальние вырубки. – Ха, Голец. Сами ж сказали – кишка тонка. – А молодой этот… Сиплый? Ну, что недавно вернулся? – Игнат ловко направлял беседу в нужное русло. – Так он только вышел! – А с Гольцом уже поцапался. И с каким-то приезжим… – Так и Ломов с чужими задирался. Он всегда, как выпьет… Так вот своих и выгораживали, однозначно утверждая, что убить несчастную Настю Воропаеву мог только кто-то чужой. – Так, вы чужих-то в мае видали? – усмехнулся Ревякин. – Что-то участковому ни один не сказал. – Так теперь упомни поди да-ак! Алтуфьев поспешно спрятал улыбку и отвернулся. Его всегда умилял здешний финно-угорский говор. Почти все местные (особенно из дальних деревень) начало фразы произносили очень быстро, почти тараторили, а конец растягивали, выделяя интонацией, так, что не очень понятно было, то ли они что-то утверждают, то ли спрашивают. «Тактеперьупомниподи да-а-а-АК!» И вот это «дак» еще… Озванчивали согласные, а вместо «е» часто вставляли «и», причем непонятно, по какому принципу, к примеру, говорили «сИно», а не «сЕно», однако слово «сенокос» всегда произносили правильно. – Ну, не видали, да. Дак они могли с реки… – С Капши, что ли? – усмехнулся Игнат. – Да не с Капши, с Койвы-реки! По ней лес сплавляют. И самоходные баржи ходят. В Онегу! И в Ладогу. – Да знаю я Койву, на рыбалке бывал. – Ревякин отмахнулся, недоверчиво покачав головой. – Так она ж далеко! – Это по дороге далеко, а по лесным тропкам – всего-то с десяток верст. Ну, полтора десятка… Бывало, матросики-то за водкой захаживали. – А что Лом с чужим задирался, так все тут, у парома, и кончилось. А уж как у них там с Сиплым – то Голец знает, сосед. Вроде и там помирились. – А не того ль чужого на озере недавно нашли? – У Рябого Порога-то? Так он по пьяни ж! – Там многие шеи ломали. Вон, Васька Глотов в прошлый год… – Пить меньше надо, вот что! Наконец, подошел паром. Погрузились. Застрекотала лебедка. Уже на том берегу Ревякин перебросился парой слов с паромщиком. Потом уселся в сверкающую коляску «Явы» и указал рукой: |