Книга Игра перспектив/ы, страница 89 – Лоран Бине

Не думай, что это все, чаша еще не полна. Подкупленные свидетели под присягой заявили, будто видели этого Скьяцеллу или слышали про них с Якопо: дескать, родные люди, очень близкие, – и в их числе этот прыщ Нальдини. Не сомневаюсь, что объявившийся блудный родич пожертвовал ему несколько рисунков за лжесвидетельство.

Решительно Флоренция превратилась в гнилое яблоко, пора уже Франции или Испании его сорвать. Наш жалкий герцог готов на любую низость, лишь бы понравиться папе и императору, и все надеется, что ему швырнут корону, как бросают кость собакам, что шныряют под столом во время пиров. Кто бы сжалился над ним и лишил этой нелепой пустой мечты? Король обязан быть справедливым и признательным к своим самым преданным подданным. Двадцать лет я изображаю членов его семейства, всех и каждого: мать, супругу, детей. А его собственный портрет в этих несуразных доспехах! Не каждому дано быть королем Франциском. Конечно, Козимо никогда не оказался бы в плену в Павии, и тому есть причина: его ни разу не видели на поле битвы! Мнит себя Александром Великим, а сам всего-навсего Козимо Пополано… Правильно Якопо своей кистью высмеял тщеславие временщика. Ведь право же, оскорбление законно, если это ответ на несправедливость. Не есть ли сатира оружие слабых для высмеивания сильных мира сего? А раз герцог – обычный сводник, то заслужил, чтобы его дочь изобразили блудницей.

Флоренция, 12 июля 1557

Я еще не мертва, тетушка, но думается, ждать осталось недолго, или же я сойду с ума, что, в сущности, одно и то же, ведь тогда я перестану помнить, кто я такая, и пусть тело мое еще способно двигаться, – о, едва-едва и по причинам, не зависящим от моей воли! – душа как будто растворилась в воздухе. Когда вода из озера становится облаком, это все еще озеро или что-то другое?

Родители держат меня под замком, я заперта в палаццо Питти, где из-за нескончаемых работ весь день стоит грохот, и имею право только спускаться в сад, откуда видны тосканские просторы, их созерцание – мое единственное развлечение. Как же я завидую кипарисам, виднеющимся вдалеке на холмах!

Мажордом, благородный человек, которому предстоит отправиться во Францию с дипломатической миссией, проникся ко мне жалостью и согласился передать вам это письмо каким-то хитрым способом. Приходится писать быстро, поскольку он ждет в вестибюле, когда я вручу ему конверт. Умоляю, мадам, передайте кавалеру Малатесте приложенное здесь же послание, которое я заготовила сразу после возвращения из Милана и переписывала ото дня ко дню, так что оно просто ожидало подобного случая, чтобы попасть к адресату.

Флоренция, 12 июля 1557

Где же ты, мой рыцарь? Добрался ли до Франции целым и невредимым? Мыслью об этом только и продолжаю жить. Ах, как жестоко твое молчание, но я хотя бы знаю, что твоей вины в этом нет. Почему ты не спас меня из когтей этого злодея Вазари? Но я тебя ни в чем не упрекаю: твоя жизнь мне дороже собственной, и я рада была бы умереть, если бы по-прежнему принадлежала себе, но теперь я ношу твоего сына, и пусть он не получит твоего имени, все равно мне чудится, будто это ты вырастаешь у меня во чреве. Бедное невинное создание! Насколько я поняла, герцог д’Эсте не пожелал принять бастарда в свою семью. И прекрасно! Не сомневаюсь, что отец найдет, какому принцу меня продать. А мне совершенно все равно! Конечно, я бы солгала, сказав, что избавление от ужасного Альфонсо – не повод для утешения. Но он или кто-то другой – все равно это не мой Малатеста.