Книга По степи шагал верблюд, страница 193 – Йана Бориз

Дашка почувствовала острый запах настоящей интриги, теперь молчать и терпеть совсем не осталось сил. Она яростно закивала, соглашаясь, схватила пачку папирос и побежала на балкон, приглашая отца последовать за собой. Он ухмыльнулся, но все равно пошел сперва на кухню наливать кофе.

– Ну, барышня, с чего такой капитальный допрос? – Он плотно прикрыл за собой балконную дверь и закурил, отодвигаясь подальше от ребенка. – Неужто ты влюбилась?

– Фу, вот еще. – Она фыркнула и покраснела. – Просто интересно. Хватит уже держать меня за маленькую, давай говорить на взрослые темы.

– Про войну и про работу нельзя, я подписку давал. – Евгений поднял свободную от чашки левую руку с зажатой в ней папиросой, сдаваясь в плен детской непосредственности. Дым поплыл по балкону между пустых пыльных коробок и банок с солеными огурцами, он скрепил их тайну ненадежным замком.

– Так на ком ты хотел жениться?

– Ты ее не знаешь. Ее… ее больше нет.

– Как? – Даша смертельно расстроилась. Получалось, она, сама того не желая, разбередила зажившую уже сердечную рану. – Прости, пожалуйста… Я страшная дура… Я не должна… А… Она умерла, и ты… влюбился в маму?

– Нет. Она уехала, а я остался. Я отказался от нее. Я сам виноват. А уже потом она умерла. И да, я влюбился в маму. – Евгений подул на кофе, отхлебнул. – Ты большая уже, ты должна понимать, что жизнь капитально не похожа на сказку.

– А если бы ты на ней женился, то кем бы сейчас был? – Следовало расставить все по местам в непростой семейной истории.

– Наверное, шарманщиком. Или грузчиком. Или генералом. – Отец невесело рассмеялся. – Не знаю. Все‐таки скорее грузчиком, чем генералом.

– То есть ты бы не стал красноармейцем, коммунистом? – Дочка всерьез испугалась.

– Нет, не смог бы стать. Поэтому и остался. И ее отпустил. Зато встретил твою маму.

Порыв осеннего ветра снес с тополя шлейф золотых листьев, поиграл им и рассыпал перед лавочками на горе дворнику. Оставшееся без маскировки птичье гнездо сиротливо вздохнуло и накренилось. Птенцов в нем давно уже не водилось: выросли, улетели строить свою поднебесную жизнь.

– А знаешь, это страшно хорошо, что ты мне рассказал, – резюмировала Даша, вглядываясь через стекло в комнату, не слышит ли ее мать, – значит, и Темка сможет снова влюбиться. Чем он хуже тебя?

– Сможет, – эхом отозвался отец, – ничем не хуже, капитально лучше меня. Главное, доча, верить, что у жизни припасен второй шанс.

* * *

А Стефани не верила во второй шанс: тот, что ей выпал при рождении, оказался сказочно хорош, а она его профукала. Внучка потомственных российских дворян всегда нескромно полагала, что владеет русским языком совершенно свободно, хоть преподавать иди. Она все детство и юность смаковала русские романы, обожала Чехова, плакала над Тютчевым. С Гоголем у нее сложились непростые отношения, как положено в каждой большой любви: сначала непонимание, удивление, потом распознавание, привыкание, в конце концов безудержный восторг, полет и страсть. Она причмокивала уменьшительно-ласкательными суффиксами, пела вкусные архаизмы и даже полюбила вареники, надеясь, что в один прекрасный день они научатся сами нырять в сметанку, как у пузатого Пацюка в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». В лагере же оказалось, что это не весь язык, что есть целые пласты, залежи, о которых она даже не подозревала.