Книга По степи шагал верблюд, страница 176 – Йана Бориз

– Куда это ты собрался?

– На война. Война же пошла. Теперь надо идти. – Он развел руками, будто извиняясь.

– А ты при чем, старенький мой? Война – дело молодых. – Глафира лила слезы о судьбах Евгения и Артема, поэтому дедовский порыв всерьез не восприняла.

– Я могу идти вместо Артем. Это хорошо, – доверительно подмигивал он, – его уже ранили. Хватит. А я еще крепкий.

Глафира подошла вплотную, обняла своего старика за шею и заплакала. Без малого полвека вместе, а все никак не устанет удивляться его незамысловатой доброте, чуткости. Как бы прожила она эту нелегкую жизнь без него? Сколько горя хлебнула и не счесть, а как спросит апостол Петр перед вратами рая, так, не задумываясь ответит, что жизнь ей досталась полновесным ковшом счастья и другой она бы не пожелала.

– Пойдем, Федя, чай пить, твой любимый заварила, с жасмином. Наши разобьют немца, вот увидишь. И не таких видали.

Первый год ударил под дых, как опытный молотобоец: фронт забирал руки, припасы, надежду, а взамен иногда выплевывал черные метки похоронок. Тяжелый груз войны давил непосильной ношей даже на молодых, не то что на стариков. Глафира осталась в приюте совсем одна, ей в помощницы определили девчонок из тех, кто постарше, а малышни прибывало с каждым днем. Федор ездил к стаду за молоком, собирал детей и отводил в лес по грибы да ягоды, учил ставить силки на мелкого зверя, обдирать шкурки, заготавливать впрок. Пригодилось умение сушить травы и стряпать пирожки с джусаем да черемшой. Из скотины остался только верный Сиренкул, пятнистая корова, откликающаяся по издавна заведенной традиции на Марту, и любопытные куры, не желавшие сидеть без развлечений в опустевшем хлеву и потому норовящие выскочить за забор навстречу лихим псам и голодным прохожим.

К концу зимы 1943‐го первый ужас войны прошел, люди смирились с нуждой, со страшными новостями из погнутого рупора возле сельсовета, а почтальон стал одновременно и самым желанным, и самым ненавистным гостем в селе. Те, кто постарше, потихоньку стали бегать в храм, хоть и превращенный давным-давно в колхозный амбар, все равно пустующий. Другие начали молиться старым закопченным иконам, тщательно сберегаемым в кладовках. И в это время, когда новости стали не такими оглушительными, как в первые дни, а на сердце уже натерся благодатный натоптыш, к старикам нежданно-негаданно приехал Артем, старательно подлеченный снаружи, но с кровоточащей душой. Он прибыл без предупреждения, просто вышел из вагона в Петропавловске, на попутных санях добрался до соседнего села, а оттуда пешком, не замечая ни пурги, ни мороза. Пришел, постучал валенками у порога, устало присел на чурбачок у двери, как будто не на войну ходил, а в лес по дрова.

– Ох, – только и вымолвил Федор.

– Милый мой птенчик, как тебя занесло к нам? Почему не предупредил, так ведь от радости и помереть можно, – залепетала Глафира, тут же перебивая себя. – Да чего ж ты у порога?.. Я сейчас тесто заквашу… А как ты добрался‐то, милочек?..

– Ба, йейе, я немного отдохну у вас. Не могу в Москве, душно там. И… ее вспоминаю, как мы жили у отца с матерью, кровать, где она спала. Не могу, в общем.

Ему дали три месяца оправиться от ранения. Потом снова добро пожаловать в военкомат на осмотр и вперед, на линию фронта: взрывать, побеждать, ломать, гробить чьи‐то судьбы, защищая своих, тех, чей язык попривычнее, кто живет поближе, тех, за кого отец. Разве могло быть поиному? Враг – немец, свастика, die Neue Ordnung. А если бы дед с бабкой уехали в свое время в Китай, получается, сейчас Артемка воевал бы против японцев? А если бы отец подался в эмиграцию с этими князьями, которые господствовали прежде в детском приюте, то ли эксплуатировали народ, то ли нет, не поймешь, – тогда, выходит, он сейчас помогал бы англичанам? Или, если бы остался с Эдит в Испании – дезертировал, спрятался, поменял гражданство, – тогда оказался бы на стороне фашистов? Получается, выходишь на дорогу, а оказываешься на перепутье жизни. Ищешь за поворотом колодец, а находишь судьбу.