Книга По степи шагал верблюд, страница 177 – Йана Бориз

Для Глафиры побежали радостные деньки наперегонки с ранней капелью, подгоняемые блинами, такими же круглыми, желтыми, горячими, как весеннее солнце. Половник зачерпывал тягучую опару, задумчиво останавливался над миской, ожидая, пока последние редкие капельки соизволят спрыгнуть с круглой боковины назад, к своим, в теплое яично-густое месиво. Призывно шипящая сковорода принимала содержимое черпака в раскаленные объятия, и через три минуты на зрителей уже смотрел румяный золотистый глаз в веселых крапинках.

Артем отлеживался, отъедался, на душе появлялись первые проталины беззаботности. Федор с Глафирой радовались. В один из дней он смог наконец‐то говорить с ними о войне, о потерях, об Испании и Польше. Рассказывал скупо, без слез, как будто осторожно приоткрывал секретный сундучок, сам не ведая, какие кошмары оттуда выпрыгнут. Чем больше говорил, тем спокойнее становился, тем чаще улыбался, бодрее смотрел. В конце концов разрешил себе вспоминать и о ней, об Эдит. До этого не смел, даже думать не позволял себе: слишком тонкая кожица покрывала рубец – того и гляди, треснет, расползется и не соберешь, а ему еще врага побеждать надо. В Новоникольском, под мирные крики петухов понял, что уже может попробовать аккуратно приподнять краешек струпа, проверить, как под ним зарастает.

– Вы ведь тоже ее полюбили? Ее же невозможно не любить? – Он просительно изгибал шею, отчего старый шрам высовывался из ворота, как ручной уж, которого пора кормить, да ни у кого руки не доходят. – Она могла бы и не ходить туда вовсе, это было необязательно. И Пасха была в ту ночь, а она верующая… Но все равно пошла за мной, переживала, а про себя не думала.

И снова они кивали, Глаша утирала слезы, а Федор брал в руки какую‐нибудь деревяшку и строгал очередную скалку или свистульку. Так он прятал глаза.

– Мне так стыдно. Если бы она не поехала за мной в Москву, то и на войну не попала бы. Посидела бы немножко в испанской тюрьме и снова пошла гулять по морю. А тут со мной связалась. Искала любовь, а нашла смерть.

– Не человек ищет любви, а любовь сама находит человека, Темка. – Глафира со стуком поставила кружку на стол, как припечатала. – Ты здесь ни при чем, и она тоже ни при чем. Любовь – это судьба, и она длиннее, чем жизнь. Жить надо так, как будто Ему эту самую любовь показываешь и доказываешь.

Многое по‐новому понял Артем, пока уплетал ароматные блины с малиновым вареньем, пока ездил с йейе к стаду за молоком и кумысом для приютских детей, пока рубил дрова и мастерил качельки.

В Москву он поехал другим – помудревшим. Натоптыш на душе никуда не делся, но сама душа приноровилась наступать на него и не чувствовать боли.

Столица гудела военными сводками, пестрила вперемешку траурными и радостными лицами в одной и той же очереди за хлебом. Возбужденные новобранцы штурмовали красавиц на правах завтрашних фронтовиков, а пацанва смотрела на них с завистью, мечтая тоже когда‐нибудь, а еще лучше в самом скором времени надеть военные гимнастерки и очутиться в строю, проорать «Вставай, страна огромная!» и помахать какой‐нибудь слезливой барышне, мол, не дрейфь, жди с победой. Артем смотрел на них, снисходительно улыбаясь: эх, если бы они знали, что такое война на самом деле.

Повзрослевшая, притихшая Дашка не поднимала на брата глаз, по ночам он слышал сдавленные рыдания. Первая смерть на ее веку. Чтобы вот так: близкий человек, который совсем недавно пил чай на домашней кухне, взял и погиб, насовсем, без предупреждения, без красивых киношных взглядов и слов. Наверное, сестренке труднее всех смириться с пустым местом за столом, в комнате, в жизни.