Книга По степи шагал верблюд, страница 111 – Йана Бориз

Несколько одиночных выстрелов ничего не изменили, не сделали утро более шумным, просто растворились в бешеной скачке. Пули уходили в заросли полыни, очертания врагов не приближались. Из-за крутого поворота на них выпрыгнули выщербленные древние плиты, капище, утыканное обветренными, сглаженными временем камнями, и огромный мазар, или скорее склеп, срощенный из пяти разновеликих куполов.

Басмачи повернули туда. «Хотят спешится и дать бой», – подумал Евгений. Перспективы не радовали. Если враг укроется за каменным строением и начнет отстреливаться, многие могут пострадать, а выковырять их – непростая задача. Мазар – тот же дзот. Можно вести осаду сутками, а у них ни припасов, ни даже портянок в сапогах. Еще пять минут безнадежного преследования, и силуэты всадников скучковались позади первых каменных построек. Красноармейцы заняли круговую оборону, укрываясь за первым приглянувшимся камнем. Из-за древнего кладбища показались одинокие, вольно пасущиеся кони. «Все, начнется стрельба». Жокина рука уже сама взводила затвор винтовки.

– Всем на землю, – громко приказал он, – целься!

Из самого большого мазара, высокого, с восемью арками и празднично сияющим в утренних лучах куполом, показалась винтовка. Пока молчала – видимо, поудобнее устраивалась на вольготной позиции.

Жока разглядывал сооружение, прикидывал, как бы половчее его окружить. Несуразное строение, но дивное: просторный центральный склеп и со всех сторон от него цветочком – повыше и поуже, восьмиугольные, овальные, квадратные, сложенные из разных пород. Обглоданные временем дыры зияли там, где искрошился мягкий песчаник, а тускло поблескивающий, отшлифованный временем гранит стоял как ни в чем не бывало. Кое-где еще удавалось различить резьбу, а в стрельчатых проемах даже сохранились кусочки мозаики. Почерк древности; рядом с таким человеческая жизнь умещалась в песчинку, а мысли, напротив, обретали вес и плотность.

– Как их подпустили? – Он ткнул локтем Ванятку; вопрос не давал покоя.

– Да не их, а Жанибека. Он прискакал, окликнул, как свой, мы и купились. Они напали на караульных, но те успели дать сигнал.

– Эх, сука, а мы к ним по‐человечески. – Жока жалел о том, что распинался перед этой Айсулу с томными, как будто вырезанными в слоновой кости глазами, с маленьким носиком, закругленным на конце, как у новорожденного ягненка. Притворилась сочувствующей, а сама‐то сестра предателя – наверное, выведать что‐то хотела.

Первый выстрел распугал ворон. Ответный – высек искру из камня. И еще, и снова, и раз за разом.

Перестрелка продолжалась уже больше получаса. Казалось, у басмачей было вволю боеприпасов и терпения. Они стреляли редко, но метко, не позволяя осаждающим приблизиться или высунуться из‐за камней и прицелиться. От мазара летела каменная крошка, заботливо вырезанные в камне, многократно повторенные тамги потеряли первоначальный вид. Затейливая арабская вязь по верхнему краю полностью утратила свою плавную певучесть, щерилась острыми краями. Священные буквы Корана сыпались ранеными и убитыми птицами со своего векового пьедестала. Кусочки слюды, вставленные в геометрическом порядке, облетали, как капли утренней росы. Через час было трудно узнать надгробие, избитое и изгаженное ненавистью. Постепенно возня и выстрелы басмачей умолкли. Красноармейцы не сразу поняли, что в ответ никто не стреляет, полежали еще какое‐то время, для острастки постреливая по окнам, проверяя. Тишина.