Книга Жирандоль, страница 98 – Йана Бориз

– Семьсот рублей, – отрезал полковник, – хочу сделать сыну подарок на именины.

– Самое меньшее – тысяча. Мне граф Рей столько дает.

На вырученные деньги сеньор Ферробоски уехал в Верону, купил лавочку и стал торговать сладостями. Дело неожиданно пошло, закружевилось прибылями, зацвело шуршащими лирами. Через два года его отыскала брошенная жена, пристроившая дочерей замуж без приданого, преуспевающая чета благостно дожила свой век, не обращая внимания на бушевавшие вокруг грозы и благословляя дальнего родственника, прикарманившего одну из скрипок трудолюбивого зятя.

Арсений Корниевский окончил Санкт-Петербургскую консерваторию и намеревался продолжить обучение в Вене, он выступал со своим инструментом перед самыми взыскательными слушателями, любил музыку больше жизни и мечтал о европейской славе. Скрипка Страдивари, купленная за тысячу рублей у случайного знакомого в миланском отеле, оказалась подлинной, что подтвердили знатоки сначала в Милане, а потом и в России. В те времена про талантливые подделки еще не знали, эта отрасль начала процветать позже. Многие музыканты завидовали Сэмми, некоторые пытались перекупить инструмент со знатным клеймом, но он не уступал. Он сам ее любил, и родители наконец поверили, что вложение это не пустопорожнее, не придуманный для доверчивых павлинов миф и не причуда. Карьера музыканта вроде бы складывалась, империалистическая война не больно повлияла на грезы, навеянные каприсами Паганини и фугами Баха. Мечты разбил исторический залп крейсера «Авроры».

Отстав от бледной Лолы, потеряв брата в революционной суете, Арсений оказался перед необходимостью взять бразды судьбы в собственные руки. Родителям удалось-таки уехать, но через Одессу и Стамбул, Гарри, сбежав из Крестов, сражался в деникинской армии, надежды соединиться с ним таяли, как клочковатый петербургский туман. Их семикомнатную квартиру уплотнили, в распоряжении растерянного Арсюши теперь были только две комнатки, но он и их не смог отстоять и в итоге остался заперт в одну-единственную, угловую, которую заполонили книги, портреты, безделушки со всех стен, сервантов и этажерок некогда богатой аристократической резиденции. Некоторые вещи, нелюбимые, купленные не для него или выбранные без его одобрения, пошли на обмен, кое-что удалось выгодно пристроить ростовщикам. В общем, он пережил тяжелые годы и вышел в сносные двадцатые потрепанным, исхудавшим, но по-прежнему романтиком.

Петроградская консерватория тоже преодолела кровавую полосу под рукой умелого кормчего Александра Глазунова, в Большом зале Каменного театра все так же звучали вневременные сонаты Бетховена, оркестр наскоро разучил «Варшавянку», а хор включил в репертуар «Интернационал». Хочешь жить – умей петь под любую дудочку. После нескольких придирчивых допросов Арсения зачислили в штат, позволили заниматься любимым ремеслом. Ему большего и не требовалось. Жизнь его проходила не в маленькой комнате дома Кушелёвой, доверху заполненной отжившим хламом, а в оркестровой яме со скрипкой в руках. Там он дышал, ел, пил, думал, а дома только спал без сновидений и без удовольствия.

Все закончилось в 1932-м: первая же невнимательная чистка выявила в скрипаче Корниевском дворянина, царского прихлебателя и белогвардейского сынка. Таким злостным контрреволюционерам не полагалось места в культурной революции и роли на ленинградской сцене. Его грубо разбудили среди ночи и велели собираться в ссылку. Сбацать три аккорда для «Бродяги» сумеет и пролетарский скрипач.