Книга Жирандоль, страница 122 – Йана Бориз

Сентябрь 1941-го только показывал зубки, война еще не кусала всерьез: и еды хватало, и рабочих рук. В бывшем байском доме, а ныне колхозной конторе пыхтели эвакуированные, ждали, когда их разместят по чужим сарайкам и летникам, планировали, как станут утепляться, уплотнять низкие хибарки с земляными полами, отгораживать буфетами дополнительные комнатки. Ничего. Никто не жаловался на тесноту. Советский народ понятливый и жировать не приучен: раз надо – значит, всегда пожалуйста. Еще два колхозных дома – читальню и склад, что разместился в бывшей церкви, – готовили для беженцев. Если надо, то и колхозники подвинутся, вот у самой Рахимы можно за печкой двух людей обустроить, а внука с келинкой забрать на свою сторону.

Сноха побаивалась свекровку, ей чудилось, что за плотно сомкнутыми губами скопились упреки и понукания, как это принято в аулах. Вышла замуж, терпи шапалаки[56], а отыграешься, когда у самой появится келинка. Вот ее и оттаскаешь за косы, поглумишься, заставляя раз за разом вычищать отхожее место, скотники, натирать жиром обувь для всей семьи. Так ей мать рассказывала, готовила к непростой участи. Щекастая аульная босота дразнила молодух, не давала проходу: как же, чужачки, привезенные из-за далеких холмов, неродные, спесивые. Ак-Ерке мнилось, что и ее поджидает за школьным порогом такая же немилость. Она со страхом представляла, как будет мыть старые, заросшие грибком ноги свекра или расчесывать завшивевшую седую голову свекрови, как просидит всю ночь с закопченными чугунками, будет тереть их, тереть до кровавых мозолей. Замуж категорически не хотелось.

Она впервые увидела суженого в крошечном сельском магазине, пропахшем крысами и гнилым луком.

– Ты местная, казашка? А почему глаза такие большие? Или татарка? – глуховатый голос стелился мягкой луговой травой.

Она заметила торчавшие скулы, худые плечи под полосатой рубахой, грубую, обгрызенную на концах веревку вместо ремня. Поднимать глаза не решилась, достаточно и того, что увидела мельком: неавантажный ухажер. Ак-Ерке хотела убежать, но продавщица замешкалась, наливая в бидончик подсолнечное масло, без него возвращаться никак нельзя, из дома выгонят.

Она просто промолчала. Пыльная улица заснула: ни шагов, ни лая, ни птиц. Как будто все попрятались, оставив ее на авансцене один на один с незнакомцем.

– Да не бойся ты, отвечай. Я из Белоголовки, будем здесь школу строить. Я Айбар. А тебя как зовут?

Она опустила глаза. Наверное, джигит решит, что она дурочка. Ну и пусть. Лишь бы поскорее убежать. Но продавщица вовсе не торопилась. В открытой баклажке масло закончилось, требовалось выкатить из склада другую, распечатать ее. Долгий процесс. Айбар вызвался помочь, теперь они вместе с этой ленивой катын[57]кантовали пузатую жестяную бочку, искали нож, чтобы вскрыть, ветошь, чтобы подтереть.

– Эй, сынлим[58], помоги-ка, отодвинь эти ящики, видишь, не влезает, – крикнула покрасневшая от натуги продавщица. – Как тебя там, Улбосын?

– Ак-Ерке, автоматически отозвалась скромница и тут же прикусила язычок – эх, невезуха, пусть бы лучше оставалась для этой тетки Улбосын.

Они втроем наконец-то установили бочку на деревянный поддон, открыли. Ак-Ерке стояла и смотрела на наглого незнакомца, прямо в улыбавшиеся зеленые глаза. Теперь отмалчиваться стало совсем неуютно.