Книга Жирандоль, страница 118 – Йана Бориз

Над заводом сгущались тучи. Ее муж – главный инженер, еврей, в одной спайке с оговоренным партактивом… Чего ждать? Дальше отмалчиваться бессмысленно, лучше подготовиться к худшему. Супруги ждали каждый день, вернее, каждую ночь, но они еще не знали, что станет этим худшим. А им оказалась война.

В 1941-м Мелитопольский завод станкостроения экстренно эвакуировался в Казахстан, Лев укатил заранее, чтобы подготовить площадки для станков и квартиры для рабочих. Жена даже не успела его проводить, собрать вещи. На столе в прихожей лежала записка, наскоро начерканная на листке из школьной тетради: «Собирай детей и уезжай в Акмолинск. Люблю».

Какое странное название – Акмолинск. Она такого раньше не слышала. Но немец начал бомбардировать Запорожье, вот-вот в город вползут брюхатые вражеские танки.

– Инесса Иннокентьевна, нам надо эвакуировать больных, – встретил ее июльским утром новый главврач, уже третий по счету. – И да, я ухожу на фронт, в госпиталь.

– А мы?

– Вам в эвакопункт.

И маленькое растерянное семейство стало собираться в далекий Казахстан.

«Какие светлые глаза у воды – стекло и степная лазурь… Смотреть бы не отрываясь». Рахима опустила руку в ручей, как будто накинула на нее струящееся праздничное покрывало. Сквозь прозрачную переливчатую ткань совсем не видны мозоли и ссадины: вода залечила, зализала. Она вздохнула, смуглые пальцы с сожалением расстались с прохладной ласковой купелью и принялись перебирать немытое белье.

Рубашек в этот раз навалила много, целую гору, стирала их в безымянном роднике, впадавшем в мутные воды медлительного Ишима, с ожесточением жулькала по днищу деревянного корыта. Уже полгода, как Рахима ушла из родительского дома, прислуживала богатой русской семье в станице Карабулакской. Туда попала случайно: заболела, и брат отвез в больницу. После добрая нянечка подыскала место, и вот она уже своя в доме, спит в тепле, кормится за счет хозяев. Русский генерал не гневлив, на праздники жалует платками и целыми отрезами. Праздники у них случаются зимой и весной. Наверное, и летом тоже, и осенью, просто она еще мало поработала. Жалованье служанка до копейки отправляла домой с братом, который иногда наведывался в станицу.

В ауле младшенькие, любимица Акмарал с такими же непослушными черными косами, как у нее самой. Эх, надо бы накопить сестренке на приданое; не всем ведь так везет с хорошей работой, как Рахиме. Но отец вряд ли потратит деньги на дочку: ему надо хозяйство содержать, а скотина плодится туго, со скрипом.

Размышления прервал насмешливый вопрос:

– Эй, красавица, о чем мечтаешь? О новых сережках?

Рахима обернулась и увидела над обрывом всадника верхом на поджаром гнедом скакуне. Добротный чапан обтягивал широкие плечи, зеленые с изморозью глаза смотрели с издевкой, тронутая первой сединой бородка обрамляла тонкое лицо. Борода была не такая, как у аульных аксакалов – клочковатая и нечесаная, а старательно подстриженная, умасленная и приглаженная – волосок к волоску. На голове у незнакомца красовался кокетливый борик с рысиной опушкой, такие простакам не по карману. Но самое главное, от чего прачка не могла отвести восторженных глаз, украшало не всадника, а коня. Уздечка полоскалась на солнечном ветру, поблескивая серебром и бирюзой. Неужто так бывает? Немыслимая красота заворожила, сковала немотой язык, в другое время бойкий, и она не нашлась, что ответить. Конечно, помечтать о сережках не грех, коли у лошади такая диковинная уздечка, чеканная, с витиеватым орнаментом, который могли разглядеть только молодые проворные глаза. Эх, такое серебро бы с голубыми нежными каплями в ушки Акмарал, чтобы пели под тяжелыми косами. Вмиг бы сыскался достойный жених.