Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 94 – Йана Бориз

– Нет. – Она смутилась. – Это для меня самой. Больно красивые. К тому же по ночам цветут. А для мамки я набрала дождевого корня, затем и пустилась в мокроту. – Неждана показала прицепленный к поясу холщовый мешочек, в нем перекатывалось что-то тяжеленькое, наподобие молодых клубеньков.

Раскисшая дорога неторопливо пролилась мимо ельника и увела к реке. Разговор не складывался, к тому же Флоренций боялся, что его снова позовут на Купалу и тогда уж придется обещать. Неждана выложила на колени свой букет, принялась его перебирать, укладывать стебли по росту и густоте. Цветы ей попались удивительные – ровненько откалиброванные и насыщенные, будто вдосталь напившиеся. Фиолетовый сиял бархатно, а белый – глянцево, вместе получался не простенький луговой ансамбль, а такой, что и изощренный садовник не постыдится поставить в барскую вазу. Не зная, о чем повести беседу, художник принялся уговаривать и без того покладистую лошадку, они проследовали мимо хутора с соломенными крышами, взобрались на холм и увидели Малаховку. Снова начал накрапывать дождик.

– Вот и добираемся уже, – сказал Флоренций, поправляя откидной верх брички.

– И то славно, подсобил. Ну так как? Придешь на Купалу?

Эх, какая все-таки бестактная эта попутчица!.. Тут же вспомнилось, что давеча Ерофейназвал ее шалабудой.

– Нет, не приду. Недосуг, – без лишних экивоков заявил он.

– А чего так? – Неждана огорчилась. – Что за кабала?

– Я взялся за заказ. Буду ваять.

– У-у-у, – повыла она то ли одобрительно, то ли осуждающе.

Он не нашелся с ответом, потому они преодолели остатний кусочек пути в молчании. Не доезжая до корчмы, Неждана тронула его за рукав:

– Хочешь, оставлю тебе плакун-цвет?

– Что? Н-нет, не хочу, благодарствую.

– Ну, о ту пору я пошла. Стопори.

Бричка послушно остановилась, пассажирка накинула на промокший платок край своего покрывала и спрыгнула наземь. Он не стал смотреть, в какие ворота она постучится. Спас от дождя, подвез, сделал доброе дело – и ладно. До Трубежа оставалось всего ничего, и он проследовал без приключений.

В приемной Саввы Моисеича на этот раз собрались посетители – мужик с обрезанными пальцами, одноногий инвалид и раздутая водянкой баба. Флоренций с запозданием догадался, что в непогоду простой люд не усердствует в полях и от безделья ринется решать прочие насущности, наподобие медицинских. Он спросил чистенького монашка, за кем держаться, и присел в уголке на худую лавочку. По всей вероятности, с набросками сегодня ничего не выйдет, зря только мучил в дороге старый ранец.

Из дальней палаты – не той, где в прошлый визит Добровольский осматривал его ожоги, а следующей по коридору, – вышла очаровательная девчушка лет семи-восьми, она зажала что-то в кулаке, надулась, но не плакала. За ней плыла полная молодая луна, желтая и пучеглазая. Наверное, мать.

– Дай вам Бог здоровьица, доктор, – пропела луна. – Вот ведь замолчала зраз. А то всю ночь дрыхнуть не давала.

– Полоскайте-с соляным раствором, – раздался из открытой двери голос Саввы Моисеича.

Монашек показал подбородком на инвалида:

– Пожалуйте к доктору. Заразы опасаться вам не следует, у девочки просто болел зубик. Можете прямо заходить.

Инвалид заковылял, отстукивая костылем бравый марш. Хлопнула дверь, тяжело вздохнула баба. Ни с ней, ни с мужиком разговоры не налаживались, Флоренций закрыл глаза, после дождливой прогулки тишина и чистота в докторской приемной действовали успокаивающе.