Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 91 – Йана Бориз

– В западных государствах на крымскую болезнь давно накинули узду. Излечить оную, конечно, нельзя, но следить вполне удается. Французы выселяют больного за село, ставят ему на дороге избушку, добрые люди идут мимо и подают еду. Выходя из дому, страдающему лепрой предписано надевать специальный балахон с капюшоном и нести в рукепосох с бубенцом, дабы расступались встречные. Когда болезный предстает перед Господом, его домик со всем содержимым сжигают, никто оттуда ничего не берет. Но при жизни – нет. Оные доживают век в относительном благополучии, так как повинностей не несут и податей не платят.

– Еще бы! Кто ж ту подать возьмет! – Мария Порфирьевна взмахнула рукой и уронила на пол салфетку. Флоренций метнулся ее поднимать, продолжил из-под стола:

– Правда, раньше бывало, что больных лепрой попросту убивали, вернее, сжигали, но оное давно осталось в прошлом. Мы знаем из одних лишь старинных книг. Господь не попускает поступать оным способом со своими детьми.

– Это есть во Франциях и Гишпаниях, а то есть туточки, – непоследовательно обронила Зинаида Евграфовна.

Прошел уже час или все два, а новость никак не могла угнездиться, все искала щелочки, чтобы улететь. Листратову до сих пор не верилось, и нарождались все новые и новые вопросы.

– А доподлинно ли известно, что господин Обуховский страдал именно крымской болезнью? Не могло ли оное быть ужасной ошибкой? Кто вынес сей приговор?

– Кто? Самый наилучший из наших докторов – Савва Моисеич Добровольский, – с достоинством ответила будто бы оскорбленная недоверием Анфиса Гавриловна.

– Вот как? Один лишь Савва Моисеич и более никто?

– Не ведаю. Как по мне, так Ярослав Димитриевич опешил, напужался и совершил непоправимое. Ключница его Арина Онуфриевна сильно убивается, говорит, что болячки полезли у него сразу же по приезде, а за неделю до смертоубийства барин исхудал, почернел, перестал улыбаться. Быстренько все решилось. Не думаю, чтобы он консилиум собирал.

– Конечно, быстренько, – согласилась с ней Мария Порфирьевна. – Он ведь от тоски руки на себя наложил. Не хотел увидеть, как радетель Ипатий Львович и ненаглядная невестушка покроются язвами и будут предсмертно стенать. О том и в записке подробно изложил. А знаете, что самое удивительное? Матушка Леокадия Севастьянна предрекала Виринее Ипатьевне, что той не быть за Обуховским. Дескать, он приземленный, аки червь, а она голубица. Не то чтобы отсоветовать хотела, а так прямо и сказала, мол, не быть. Не сроднитесь, об венчальные кольца ошпаритесь – так чужды друг дружке.

– Ишь ведь как оно есть… – Донцова покачала головой. От Флоренция не укрылся зеленоватыйвид опекунши.

С застольем надлежало что-то делать. Еще чуть-чуть, и барыни разревутся. Как раз и за окном снова заморосило.

– Любезные мои! – Художник постарался придать голосу как можно более легковесности. – Я должен явиться к Савве Моисеичу на осмотр и клянусь вам разжиться у него самыми достоверными подробностями медицинского толка.

– Ишь, достоверными! – поддразнила его Анфиса Гавриловна. – Это у выкреста-то! Да еще и ссыльного!

Трюк не удался. Тогда Листратов решительно поднялся из-за стола, пригласил дам в свою мастерскую, дескать, она уже готова к приему гостей. Любопытные подружки сразу же засобирались. Следуя через дом, не снаружи, они повстречали Степаниду, Флоренций ей подмигнул, чтобы спасала угощеньями. В такой час не до экономии – надо заесть нервическое возбуждение. Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной шествовали впереди, как царственные особы, Зинаида Евграфовна – за ними, сам ваятель замыкал процессию.