Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 88 – Йана Бориз

В Полынном он очутился вместе с сумерками, по мере приближения к дому в голову запросились и все нерешенные задачки. Флоренций не стал их пускать, потребовал растопить пожарче баню, напарился от души, содрав с кожи остатние напоминания об ожогах. Позднее ему принесли душистый травяной сбор и булочки с маковой присыпкой. По двору на мягких кошачьих лапах разгуливала самая прекрасная из ночей, какую только позволительно воображать. Она, как добрая тетушка, раздавала всем гостинцы – распустившиеся цветочки, шершавые теплые яички, здоровую полнокровную луну, поцелуй на укромной лавочке, полный садок рыбин или крепкий сон с цветными картинками. Такая любила и умела прибираться за родней: прикроет тенью от клена забытый хомут, поправит покосившийся плетень, заштопает гнилое дупло, замоет осыпающийся цоколь. Под ее крылышком уютно и безыскусно и вовсе не хочется никаких приключений.

Флоренций полюбовался ночной милотой и отправился почивать, по привычке устроив на подоконнике свою Фирро.

Понедельник выдался нежарким, что порадовало, поскольку он наметил копировать рисунок маэстро Джованни. Начинать следовало поскорее, чтобы иметь перерывы для свежего глаза. Подобная мудреная формулировка означала: несколько погодить и снова посмотреть как на чужое произведение. Вообще-то надлежало поспешать к доктору, но это Листратов оставил на послеобеденные часы, чтобы пропустить всех страждущих, а не толкаться с ними в приемной.

С излишним изобилием позавтракав и посетовав на то Зинаиде Евграфовне, он вышел из дома, уселся на облюбованный пень недалеко от обрыва, поставил перед собой учительский рисунок с Родинкой, вгляделся. Дева по-прежнему покоряла чистотой и совершенством облика. Для копии был избран небольшой листок, чтобы удобнее вложить в письмо. На этот раз работатьприходилось с особенным тщанием, со всеми хитростями рисовальной дисциплины. Копия предназначалась не для себя и не для малосведущей Леокадии Севастьянны или позера Захария Митрофаныча. И не для публики, которой подавай только броское. Оная приуготована для лицезрения настоящему мастеру, кто неважное отбросит одним смигиванием, а в ошибки вцепится хищным коршуном. Словом, это очередной важный экзамен для выпущенного в свет ученика.

С такими мыслями Листратов к обеду закончил первый сеанс, остался вполне доволен исполненным. Тут подоспел и ливень, так что поездку в Трубеж пришлось отложить. После обеда он занялся эскизами, но часто отвлекался посторонними размышлениями. Задачи стояли все те же: познакомиться с Янтаревым, разобраться с удивительным почерком записки, кою отослала несчастному Обуховскому женщина с нерусским именем, но писанную на русском языке, расшифровать тайну Прасковьи Ильиничны с ее удивительной родинкой. Многовато для ваятеля. Притом отказаться он не мог, не умел. Жуть припечатала его, взяла не в одни свидетели, но как бы в заложники, а родинка попросту пленила.

Вторник в Полынном ознаменовался обещанной госпожой Аргамаковой, и для нее собралась целая коллекция маленьких – с кулачок – скудельных моделей будущего изваяния. Нынче наученная сваха нарядилась в серо-жемчужное платье с эмалевой брошью. Красиво. Со вкусом у нее все весьма и весьма хорошо. Одежда высветлила лицо, теперь в нем прибавилось утонченности, зато в первый раз – в бежево-розовых тонах – оно выглядело полнее и оттого моложе. На каком остановиться для изваяния? Наверное, лучше все же на тонком. В разговоре Леокадия Севастьянна непременно жестикулировала, брошь качалась на волнах грудей одиноким парусником.